что-то большее, нежели

      Через крошечное тюремное окошко в камеру льется свет заходящего солнца. Сосед вышел, кажется, на вечернее дежурство, а Хоакину делать совершенно нечего. И голова почему-то болит нещадно, будто кто-то со всего размаху ударил молотком или уронил наковальню на бедную черепушку. Да так сильно, что вмятину от удара юноша чувствует почти на физическом уровне. Надзиратель, постукивая резиновой дубинкой, медленно прохаживается от двери до двери и считает трещины на тусклых отсыревших стенах. ДеСантос считает трещины тоже, только по другую сторону железной преграды. Слегка покосившись, на стене висят несколько постеров с полуобнаженными то ли молоденькими девушками, то ли женщинами за тридцать: на них так много макияжа, что и не разберешь. «Прямо как в настоящих фильмах про тюрьму», — думает Хоакин и переводит взгляд ясных голубых глаз на скучный потолок, грозно нависающий сверху.       Где-то там позади остался Ривердэйл. Осталась банда Саутсайдовских змеев, которую по праву можно считать настоящей семьей, и Кевин Келлер. Этот простецкий сын местного шерифа с совершенно честным лицом и такими же глазами. Хоакину хочется вмазать улыбающейся ему со стены женщине по смазливому личику. Он уже поднимает сжатую в кулак ладонь и готовится нанести удар по обрывку бумаги на каменной стене, но взгляд почему-то приковывает старая татуировка с изображением змея. «Всё это так странно», — проносится в голове ДеСантоса. Взгляд бегает по очертаниям въевшегося под кожу рисунка, пересчитывает мелкие чешуйки и останавливается на раздвоенном языке, вылетающем из раскрытой пасти с острыми клыками. По руке проходит короткий разряд тока, и парень, кажется, видит перед собой чужую широкую ладонь с длинными пальцами, которые касаются грозного змея, выбитого на коже. Он, кажется, слышит тихий шепот Кевина, тянущего надрывно и растягивая гласные: «Красивый такой». Иногда Хоакину казалось, что его татуировка привлекала школьника даже сильнее, чем он сам. Но Келлер тянулся к Саутсайдовскому Змею на каком-то сложном чувственном уровне. И эту тягу он был не в состоянии объяснить ни себе, ни кому-либо другому. Было в ДеСантосе что-то такое таинственное и, быть может, темное, что манило падкого на странности школьника. Лось, Бог его упаси, и рядом не стоял с этим парнем в черной кожаной куртке и таких же черных потертых джинсах с серой футболкой на выправку. А его глаза, его холодные голубые глаза, которые смотрят одновременно и с насмешкой, и с нежностью. У Келлера колени подкашивались, когда Хоакин разглядывал его с головы до ног. — Да чтоб тебя, Преппи. Катись к чертовой матери, слышишь?!       ДеСантос впечатывает крепко сжатый кулак в стену, и костяшки практически сразу же начинают саднить. В голове крутится сплошное: «Не думай, не думай, не думай». Но, как назло, перед глазами всплывает образ Кевина, абсолютно прекрасного и такого счастливого. С широкой улыбкой и искрящимися, слегка прищуренными глазами цвета ранней весенней зелени. Он смеется, слегка запрокинув голову, и Хоакин резко подрывается со своего места, подается корпусом вперед и силится ухватить видение за рукав пуловера. Мираж исчезает, парень устало трет глаза, вдавливая глазницы во впадины в черепе, и встает с нагретой койки. Здесь до невозможности тесно и настолько душно, что даже кратковременные прогулки во дворе не могут дать достаточного количества свежего воздуха. Решетка на окне кажется единственной преградой, отделяющей Змея от свободной жизни. Со своей бандой, с друзьями. И, в конце концов, с его Преппи. Надо только дернуть железные прутья на себя посильнее, а потом взлететь птицей и мчаться, мчаться без оглядки из этого места в старый добрый Ривердэйл. — Жалкое зрелище.       Хоакин оборачивается и встречает соседа по камере усталым взглядом. Тот усмехается то ли по-дружески, то ли слегка враждебно. В таком месте не совсем понятно, кто является другом, а кто — врагом: стоит смотреть по ситуации. Парень хлопает ДеСантоса по плечу и, поворачивая голову, замечает смятую бумагу на плакате в районе миловидного женского личика. «По девушке скучаешь, а?» — Змей неопределенно передергивает плечами. С каждой минутой становится все тоскливее и тоскливее, а сделать с этим ничего нельзя совершенно. Хочется лечь обратно на свою койку, повернуться лицом к стене и закрыть глаза. Чтобы не видеть удручающей обстановки, не слышать окружающих звуков.       И лишь думать, думать, думать.