flower boy

      Тэхён всегда шутил в сторону Чонгука, что он — самый настоящий цветочный мальчик. Потому что тот всегда был невероятно худым и хрупким, слабым, но не менее упёртым. А ещё Чонгук был красивым — но это он не включал в свои шутки. Это он помечал где-то там, в своей голове, для самого себя, улыбаясь от данности и говоря «ничего-ничего!», когда сам кролик пытался выяснить «чё ты ржёшь?!».       Сейчас же Тэхёну хочется забрать все свои слова обратно. Ибо кролик, которого он отчаянно тащит на своей спине, весит не так уж и мало: сказываются тренировки, которыми тот начал заниматься пару лет назад, а ещё то, что и сам Ким не был таким уж сильным качком. Даже напротив — он бы назвал себя тем ещё хлюпиком. Разве может сидящий за компьютером и чертёжным столом человек быть сильным для того, чтобы переносить на своей спине двадцатилетнего парня?       Поправочка: пьяного и брыкающегося двадцатилетнего парня.       Чуть подпрыгнув на месте, Тэхён прислонился боком к стене, чтобы висящий на нём Чонгук точно не свалился. Ким чертыхается, пока ищет в кармане ключи, и проклинает и себя, и Чона, и весь белый свет, и эту ёбанную столицу, в которой найти клуб с названием «Паулла» было почти невозможно, а когда он нашёл, то ему ещё и пришлось влезть в перепалку, виновником которой был его маленький и милый сожитель.       Огромный и проблемный — поправляет себя Тэхён прежде чем открыть дверь с удара ноги.       Он не включает свет, закрывает дверь ногой и, так и не разуваясь, проходит в их небольшую квартиру-студию. Кряхтит и молит всех богов о том, чтобы это пьяное чудо с него точно не свалилось, и медленным шагом направляется прямиком к одному из диванов — тому, что уже был разобран. И не важно, что это место самого тигра. Сегодня, кажется, вообще ничего не важно. Кроме того, что этого несносного пацана нужно уложить спать до самого утра, чтобы тот перестал бормотать что-то про то, какие все окружающие его люди уроды, а он среди всего этого — главный урод.       — Как заебало, — пьяно тянет Чонгук, прежде чем Тэхён завалил его на диван. Сразу после этого Чон заливается болезненным стоном, а мужчина удовлетворённо выдыхает, выпрямляясь и глядя на проделанную работу.       Через пять часов Тэхёну вставать на работу, а он ещё даже не ложился. Как пришёл домой, так сразу не находил себе места, пытаясь выяснить, где его младший подопечный, куда он ушёл, что с ним случилось, в какие службы нужно звонить и что говорить в случае чего его родителям. Уже тогда, после пьяного звонка, Ким ехал в машине, вдавливая в педаль газа, а в голове его невольно возникал недовольный голос Хосока с его «А я же говорил!». Только вот это не успокаивало — раздражало, заставляя тигра размахивать своим массивным хвостом из стороны в сторону и проклинать весь белый свет.       Чонгук нашёлся сразу, чему Ким был страшно благодарен. Однако благодарности его потонули в возмущённом мате и криках, когда он отгонял от ужратого вусмерть кролика двух псов, одного парнокопытного и кота. Он схватил парня за шкирку и буквально закинул на заднее сидение, на котором тот сразу же и отрубился, бормоча что-то в полусонном бреду. Тэхён не слушал и ехал, до побеления костяшек сжимая руль.       Они переехали в столицу меньше года назад, и это не первый раз за это время, когда Чонгук ввязывается в неприятности. И Тэхён искренне не понимает, почему. Здесь были все виды населения, здесь водились даже точно такие же, как Чонгук, но и это не останавливало его от возможных драк и проблем, которые выслушивал по телефону именно Ким. Как его якобы опекун, как тот, кто заменяет ему родителей и несёт ответственность. И иногда, в такие моменты, мужчина жалеет, что вообще согласился. Но потом встречается с чёрными глазами пришедшего домой кролика. И вся строгость тает под тёплым чувством обожания.       Потому что Чонгук храбрый и на самом деле сильный. Потому что не сломленный больше духом: он выдержал все те испытания, что предоставила ему судьба. Выдержал все те годы каторги в родном городе, муки которых делил не с кем-то — именно с Тэхёном. И он помогал всем чем только мог ровно до тех пор, пока годом ранее Чонгук не вбежал домой, поднимая руку с результатами над головой и громко заявляя при всех:       — Сдал!       Тогда Тэхён гордился младшим из братьев Чон так, как не гордился никем и никогда. И выполнил обещание, что дал несколькими годами ранее — нашёл хорошую работу, купил на накопленные деньги маленькую, но квартиру, и забрал с собой Чонгука. И дело было не столько в общении, сколько в том, что, правда, никуда и никогда не смог бы без него выбраться. Понимает это Ким с каждым днём всё сильнее и сильнее. И понимает это даже сейчас, стоя над ним и глядя на то, как тот недовольно хмурится сквозь сон.       В груди Тэхёна — трепет, смешанный с колким беспокойством и пылкой любовью. Он оседает рядом с парнем, стараясь совсем того не тормошить, и убирает пряди тёмной чёлки со лба. Чуть оглаживает подрагивающие уши и невольно улыбается.       Его Гук-и: маленький, совершенно беззащитный, крохотный и хрупкий. Он смотрит на него завороженно, и тот продолжает быть для него волшебным существом: тем самым, о которых когда-то ему рассказывала мама перед сном. Нереальным, вот-вот будто бы испарящимся. И оттого-то вздрагивает, когда чёрные глаза вроде как спящего открываются, мутно осматривая сначала комнату, а затем натыкаясь на замершего Тэхёна.       Когда худые руки тянутся к его ладони, Ким явственно ощущает чувство дежавю. Он замирает, когда бледные пальцы обхватывают его запястье, вздрагивает, когда губ кролика касается улыбка, и чуть было не вскрикивает. Но не от того, что тот укусил его — как когда-то давно, в той маленькой комнате с разбросанными игрушками, бегущими друг за другом звёздами и планетами и деревянными решетками. В горле Тэхёна пересыхает и жжется только от того, что парень касается его костяшек пальцев своими сухими губами, оставляя на них лёгкий поцелуй.       — Хён... Тэхён, — тянет Чонгук, прижимая его руку к своей груди и поднимая глаза. — Тэхён. Ты здесь, ты рядом.       Тот ему не отвечает — просто банально не может. Он во все глаза смотрит на младшего, а сам чувствует, как кожа, к которой не так давно прикасались чужие губы, теперь горит алым пламенем. Он хочет вырвать руку, вернуть её себе, но не может и пошевелиться.       Тэхён полностью пал в плен тихого голоса и томного взгляда.       Он не знает, сколько они так сидят. Время кажется чем-то тягучим и нереальным, чем-то выдуманным. И именно в этот момент Киму становится страшно. Потому что стена, выстроенная им за столько лет, начинает медленно рушиться. Опадать кирпич за кирпичом к его ногам, разрушая всякую защиту. А Тэхён только и может, что стоять и смотреть, как Чонгук ломает её: приподнимается на диване, тянет свои худые руки к шее старшего и кладёт их на затылок. Данность — позыв, команда, которой подчиняется Ким в попытке высвободиться.       Тигр тянет на себя свою руку, которую продолжает держать Чонгук, но тот не даёт ему уйти далеко — дёргает вперёд, переворачивая старшего и подминая под себя. Он ставит руки по обе стороны от тэхёнова лица и смотрит своими чёрными глазами, кажется, в самую душу. И почему-то только в этот момент тигр понимает, что данность далеко не дежавю, а рядом с ним не тот самый маленький Гук-и.       Потому что Гук-и вырос в Чонгука: высокого молодого человека. Красивого и обаятельного, рвущегося в бой во имя справедливости, но с нежной душой. Доброго, на самом-то деле, просто обиженного однажды миром и не способного простить ничего. Никого, кроме того, кто сейчас лежит под ним, беззащитно хлопая глазами и надеясь, что это — лишь жалкий сон. Он сейчас спит в своей кровати и видит этот странный сон. Ведь ему часто снятся странные сны, в которых фигурирует кролик. Кролик — его эпицентр всех событий, центр вселенной, и это нормально, что он приходит к нему в ночные видениях! Ведь правда? Нормально?       Только вот это — совсем не сон.       И совсем не во сне Чонгук наклоняется к нему, в попытке, кажется, поцеловать. Это-то и пугает Тэхёна, который выставляет перед собой руки и закрывает ими собственный рот. Гук утыкается в них губами и удивлённо распахивает прикрытые до этого глаза, не понимая, что за помеха такая встала между ними.       — Тэхён, ты не хочешь этого?       — Ты пьян, Чонгук, — отзывается тигр, а сам не понимает, почему голос его настолько низкий и тихий. Хочется пить. Страшно хочется пить. Или целоваться?       — Пьян, — соглашается кролик, утыкаясь носом ему в висок. — Только не алкоголем — тобой. Всю жизнь был пьян, с того самого момента, как ты появился в ней. И каждый день я погружался в тебя: твой голос, твои взгляды, разговоры или переписки. Во всего тебя, Тэхён.       — Чонгук, прекрати... — тот готов взвыть прямо сейчас, потому что больно от слов и совсем невыносимо.       А кролик всё продолжает: целует его в висок и скулу, зарывается в волосах и перебирает пряди меж пальцев. У него голова идёт кругом, и он точно не понимает, от алкоголя или запаха знакомого шампуня?       Тэхён пытается уйти от этого, отворачивается, прячется, потому что разрушается изнутри и это чертовски больно. Невыносимо. Он царапает собственную грудь, сминает пальцами рубашку и готов разодрать грудную клетку. Чтобы не болела, чтобы не тянуло так сильно сердце, которое вот-вот по трещинам разойдётся.       Неправильно всё это. Всё с самого начала было неправильно.       — Тэхён, Тэхён, Тэхён, — тянет Чонгук, касаясь приоткрытыми губами его щеки. Ким зажмуривается, отворачивается, закусывает губу и всё так же держит ладонь у рта. — Что бы я делал без тебя, как бы жил без тебя. Я бы умер, Тэхён, не ты. Не прожил бы и дня, сломался, самоуничтожился или был бы сожран этим миром и его обитателями.       Он мазано целует смуглую кожу и снова зовёт. «Тэхён» разносится в голове трескающим воем, который убивает его каждое последующее мгновение.       Точка не возврата приходит к нему тогда, когда Чон поворачивает Кима к себе, заставляя смотреть в глаза. И говорит тихое, но стойкое и уверенное:       — Я люблю тебя, Тэхён.       — Нет, нет, нет, — тянет тигр и совершенно не стесняется того, что из глаз его текут слёзы. Он отнимает ото рта руку, тянется ею к лицу Чонгука, оглаживает бледную щёку. Тот сразу припадает к ладони, ластится, как послушный зверёк, и чуть ли не урчит. А затем смотрит, глаза в глаза, и снова наклоняется.       — Можно? — спрашивает он у самых губ, а Тэхён отказаться не может. Никогда не мог, и потому зажмуривается крепко, когда младший неуверенно касается его поцелуем: сладостно-тягучим, по-детски невинным, но таким долгожданным, что у мужчины конечности сводит и руки невольно сжимают ворот чужой футболки.       Чонгук тянет тигра к себе, неуверенно поддевает нижнюю губу, кусает ту передними зубами и шумно выдыхает, когда старший повторяет это с его верхней губой, несильно впиваясь в ту клыками. Это кружит голову сильнее трёх стаканов высокоградустного, и Чон невольно отпрянул, взглянув в раскрасневшееся не то от слёз, не то от смущения лицо старшего.       Слёзы срываются с уголков глаз в новом порыве, вызывая со стороны кролика некую панику. Он опускает уши, утирает сырые дорожки большими пальцами и тает от того, что старший сам тянется к нему, обнимая, утыкаясь носом в шею. Вроде такой взрослый, большой и самостоятельный — пример для подражания самого Чонгука. Теперь почти полностью расклеенный, сломавшийся, проломивший платину всех тех годов.       — Идиот ты, Чонгук, дебил! — уже кричит Тэхён, ударяя того по окрепшим с годами плечам. Но почти сразу же пугаясь, виновато поджав хвост и взглянув на кролика большими испуганными глазами.       Но тот лишь вновь приближается к нему, еле касаясь чужого носа своими, и говорит тише:       — Я люблю тебя, Тэхён.       — Чонгук, зачем-       — Ты действительно будешь спрашивать у меня об этом? — в его голосе привычные нотки раздражения. Недоволен. Почти обижен. Ребёнок.       Тэхён смеётся своими же мыслям и вновь протягивает руку, зарываясь в тёмные волосам, оглаживая уши, тотчас расслабляя сидящего на нём парня — знает, что это его слабое место. А потом говорит одними губами — так тихо, словно слова его могут разрушить тонкое стекло под ними:       — Люблю. Люблю тебя, Чонгук.       Просто Ким утонул в чёрных глазах, длинных ушах и звонком смехе самого настоящего Дьявола, внезапно поселившегося в его трепетном кошачьем сердце.