Have to love

Чанёль уже пятнадцать минут ворочался на кровати, чувствуя, как скука разъедает его изнутри похлеще университетской кислоты. Сегодня выходной, так что не было даже этого жалкого предлога куда-то сбежать. Он перевернулся на бок и уставился на спину своего соседа. Бэкхён сидел, сгорбившись над ноутбуком, в наушниках-затычках, полностью отгородившись от мира. От этого вида Чанёлю стало еще тоскливее. Но в следующую секунду тоска сменилась знакомым ехидным любопытством. Идея созрела мгновенно, сладка и проста, как леденец. В конце концов, только так он и мог вытащить Бэкхёна из его раковины и получить свою порцию острых ощущений — пусть даже в виде гневного взгляда и обиженно надутых губ, которые он втайне находил до невозможности милыми. Чанёль поднялся с кровати и поплыл по комнате тихими, почти крадущимися шагами пантеры. Бэкхён не шелохнулся. Чанёлю даже стало немного обидно: как можно так игнорировать его присутствие? Он остановился в сантиметре от старшего, заглянул в экран. Там шел какой-то забойный экшен с монстрами. Скукотища. Но это не имело значения. Главное — ритуал. — Бэкхённи, опять гей-порно смотришь? — усмехнулся Чанёль, выдергивая из уха парня один наушник с характерным чпоком. От неожиданности старший вздрогнул всем телом, как кот, на которого наступили, и резко захлопнул крышку ноутбука с громким щелчком. Его глаза, широкие от шока, мгновенно сузились до щелочек, полных праведного гнева. — Да что ты пугаешься так? — Чанёль развел руки, изображая невинность. — Я никому не скажу, у всех есть свои маленькие… грешки, — он подмигнул с преувеличенным подобием заговорщицкого вида и тяжело плюхнулся на кровать рядом с Бэкхёном, от которой тот отодвинулся, будто от раскаленной плиты. — Пак Чанёль, я вот не пойму, ты дебил или как?! — зашипел Бэкхён, прижимая ноутбук к груди, будто не порнографию, а государственную тайну пытался скрыть. Голос его дрожал, но не только от злости — была там и знакомая Чанёлю нота паники. Именно на этой ноте он играл виртуозно. — Как Я могу смотреть этих… этих педиков?! Ты издеваешься?! Да мне от одного упоминания о них блевать хочется! — он скривился, и его лицо и впрямь приобрело бледно-зеленоватый оттенок. Чанёль отметил про себя: Переигрывает. Как всегда. — Тогда давай досмотрим то, что ты сейчас смотрел, — Чанёль сладко улыбнулся, растягивая слова. — А то мне все равно заняться нечем. Без тебя тут скучища смертная, — парень протянул руку к ноутбуку, уже предвкушая, как Бэкхён будет вырывать его, краснеть и фыркать. Но реакция была даже лучше ожидаемой. Бэкхён не просто отдернул ноутбук. Он шлепнул своей небольшой, но цепкой ладонью по громадной «медвежьей лапище» Чанёля, как учительница по руке нерадивого школьника. — Нет, — отрезал он холодно, сверля младшего взглядом, в котором бушевала целая буря. — Ничего я с тобой смотреть не буду. Мне вообще идти надо. Врешь, — тут же подумал Чанёль. — Никуда тебе в семь вечера в воскресенье не надо. Ты просто сбегаешь. Опять, — и эта мысль его внезапно задела. Почему Бэкхён всегда сбегает? — Ну Бэкхённи, ты не бросишь меня одного здесь, в пустой комнате, с моими грустными мыслями, — Чанёль притворно заныл, раскинувшись на чужой кровати так, что занял собой все пространство, и уткнулся носом в подушку. Запах шампуня Бэкхёна, чистый и чуть сладковатый, ударил в нос. Приятный. Навязчиво приятный. — Еще как брошу, Чанёлли, — с ледяным сарказмом, выделяя имя, буркнул Бэкхён, сползая с кровати и натягивая ветровку. Действия его были резкими, отрывистыми. Он запихнул телефон в задний карман джинсов, сгреб со стола ключи, и уже через секунду его рука сжимала дверную ручку. — Увидимся! — бросил он через плечо, и дверь захлопнулась с таким звуком, будто Бэкхён хлопал ею по лицу самого Чанёля. А Чанёль так и остался лежать на его кровати, обняв подушку. Эйфория от удачной провокации быстро схлынула, оставив после себя странную, тягучую пустоту. Он добился ровно того, чего хотел: вывел Бэкхёна из равновесия, заставил среагировать. Но почему теперь ему было так… не по себе? Он глубже вдохнул запах с подушки и закрыл глаза.

***FLASHBACK***

Всё началось с той злосчастной пары по физкультуре. Точнее, не с неё самой, а с того, что было после. Раздевалка гудела, как улей: кто-то торопливо одевался, кто-то хвастался удачным броском, кто-то просто орал от избытка юношеских гормонов. Бэкхён же стоял у своего шкафчика, как вкопанный. В руках он механически мял футболку, но мысли его были за тридевять земель. В голове с бешеной скоростью крутились формулы, конспекты, и на их фоне панический внутренний диалог: Сила Лоренца… Черт, а какое направление? Правое правило… три пальца… Боже, я ничего не помню! Тест по физике, которая была следующей парой, висел над ним дамокловым мечом. Он был так поглощен своим будущим провалом, что взгляд его, остекленевший от ужаса, был устремлен в пустоту. А эта пустота, по злой иронии судьбы, находилась ровно на том месте, где расхаживал в одних черных боксерах Крис Ву — капитан баскетбольной команды, всеобщий любимец и просто человек со скульптурным телом, которое он, по-видимому, считал обязательным продемонстрировать всему мужскому населению раздевалки. Чанёль, вытирая шею полотенцем, уже минут пять пытался поймать взгляд друга, чтобы поделиться свежей сплетней про преподавателя. Но Бэкхён не реагировал. Сначала Чанёль просто надулся, потом заинтересовался, а потом его охватило жгучее любопытство. Он проследил за немигающим взглядом старшего. Траектория привела прямиком к обнаженному по пояс Крису. В голове у Чанёля что-то щелкнуло. Не ревность, нет. Скорее, дикое, искрометное веселье от открывшейся возможности. Картинка сложилась слишком идеально: его тихий, вечно всем недовольный Бэкхён и самоуверенный Аполлон Крис. Мысль была настолько абсурдной и потому невероятно смешной, что он даже не рассмотрел других вариантов. Очнулся Бэкхён только тогда, когда на его плечо опустилась тяжелая, влажная от душа рука, а прямо в ухо ударил громкий, раскатистый хохот, от которого он вздрогнул, будто от удара током. Парень моргнул, и мир вернулся в фокус: сначала встревоженное лицо Чанёля, искрящееся неподдельным весельем, а потом — вся раздевалка. Его мозг, еще секунду назад забитый векторами и зарядами, с опозданием обработал визуальную информацию. Крис. Боксеры. Он смотрел в сторону Криса. Чанёль это видел. Чанёль ржет. Волна жара ударила в лицо. Пак, немного успокоившись, хотя слезы от смеха еще блестели у него на ресницах, посмотрел на Бёна преувеличенно-серьезным, почти проникновенным взглядом доктора, сообщающего диагноз. Наклонившись, он прошептал на ухо так, чтобы слышно было только Бэкхёну, но с непередаваемой театральностью: — Если тебе так приглянулся товарищ Ву, я мог бы с ним поговориииить… — он нарочно растянул слово. — Он парень простой, всё поймет. Может, даже обрадуется. В этот момент Бэкхён почувствовал не просто злость. Он почувствовал унижение. Горячая волна смущения накрыла его с головой, смешалась с паникой от вероятно заваленного теста и яростью от предательства лучшего друга, который выставил его идиотом на всеобщее обозрение из-за своей дурацкой шутки. Его покраснение Чанёль с удовлетворением принял за злость, но это был прежде всего стыд. Стыд от того, что его подловили на чем-то интимном, пусть и не на том, о чем подумали, и дикий страх, что эта шутка может выйти из-под контроля. — Пак Чанёль, ты совсем идиот, или только притворяешься?! — закричал Бэкхён, отскакивая от него, как от прокаженного. Голос его сорвался на фальцет. — Какой нахрен Крис Ву?! Я думал исключительно о тесте по физике и только о нем! А то, что этот придурок у меня перед глазами маячил — это уже его проблемы! Он орал, размахивая руками, выплескивая наружу всю свою накопленную тревогу, и каждая фраза звучала как оправдание. И чем громче он кричал, тем больше чувствовал, что тонет. Чанёль же лишь покачал головой, и на его губах расцвела та самая ухмылка «ага, конечно, щас, поверил», которая сводила Бэкхёна с ума. Это была улыбка человека, уверенного, что он раскрыл великую тайну. И эта уверенность была страшнее любой правды. Каково же было состояние Бэкхёна, когда на следующий день к нему на перемене, при всем честном народе, подошел сам Крис Ву. Китаец выглядел неловко, даже слегка виновато. — Слушай, Бэкхён, — начал он, понизив голос. — Чанёль говорил… Ну, в общем, я польщен, конечно, но… я уже встречаюсь. С Тао. Так что, извини, пожалуйста. Не хотел тебя обидеть. Мир для Бэкхёна в тот момент не просто рухнул. Он схлопнулся в маленькую, ядовитую точку унижения прямо в его груди. Вежливое, снисходительное извинение Криса было в тысячу раз хуже насмешек. Оно делало шутку Чанёля реальностью. Оно легитимизировало её в глазах других. Теперь он был не просто тем, кто неудачно посмотрел на парня в раздевалке. Он был тем, кто пялился, и кого «вежливо отвергли». Его стошнило бы прямо на безупречно чистые кроссовки Криса, если бы не дикий прилив ярости, который обратился сначала на китайца, ему досталось словесно, а потом, по накатанной, — на самого Чанёля, который с тех пор находил в этом неиссякаемый источник для подколов. Но каждая новая шутка была не просто раздражением. Она была напоминанием о том жгучем стыде, о предательстве и о страхе, что в этой шутке, как в кривом зеркале, может быть доля правды, которую Бэкхён боялся рассмотреть.

***END FLASHBACK***

Бэкхён плелся по многолюдной улице, куда глаза глядят, чувствуя себя выжатым, как лимон, после той дурацкой сцены в комнате. В ушах всё еще звенела собственная истерика, и от этого звона было муторно и стыдно. Он завернул в первую попавшуюся небольшую кафешку на углу — не из-за желания выпить кофе, а просто чтобы скрыться. Заплатив за самый дешевый американо, он устроился у окна, втыкаясь взглядом в прохожих. Что вообще не так с этим болваном? — мысль стучала в висках в такт капающему с крыши дождю. Он знал, что Чанёль может быть невыносимым. Это была аксиома, как-то, что земля круглая. Но раньше его шутки были… другими. Про списанную домашку, про неудачную стрижку, про то, как Бэкхён храпит. Нормальные дружеские подколы. А теперь… Теперь любая тема, любой разговор Чанёль умудрялся свернуть в одно и то же русло. И каждый раз Бэкхён заводился с пол-оборота, как игрушка на пружинке. Он ненавидел эту свою реакцию. Ненавидел, что краснеет, что голос срывается, что теряет контроль. Потому что в глубине души он догадывался: бесит его не тема. Бесит то, как Чанёль эту тему подает. С таким… знающим подмигиванием. С таким видом, будто он один владеет какой-то постыдной тайной Бэкхёна. Он с силой потёр лицо ладонями. Вот в чем был главный вопрос, от которого сводило желудок: Почему он продолжает? Он же знает, что мне это неприятно. Обычный Чанёль, если видит, что действительно задел, отступает. Извиняется, дурачится, пока не рассмешит. Здесь же — нет. Здесь он, будто нащупав слабое место, давил на него снова и снова, с каким-то почти научным интересом, наблюдая за реакцией. И эта настойчивость была пугающей. Она наводила на мысли, что за шутками скрывается что-то еще. Что-то, чего Бэкхён признавать не хотел даже в самых темных уголках своего сознания. Он сделал глоток холодного, горького кофе. Просто забей уже, Бэкхён, — он попытался убедить себя этим старым, надежным советом. Но сегодня, в тишине кафе, он звучал фальшиво. Если бы Бэкхён мог просто забить, он бы отмахнулся. Закричал бы разок и забыл. А он… он каждый раз готовился к этим стычкам. Ждал их. Мысленно репетировал ответные удары. И после каждой чувствовал не облегчение, а странную, лихорадочную опустошенность, будто из него выкачали все эмоции разом. И самое ужасное — где-то в этой опустошенности пряталась капля какого-то нездорового, колющего ожидания. Словно он жаждал следующей атаки, чтобы снова ощутить этот накал. От этой мысли ему стало не по себе. Он резко отодвинул стакан. Нет. Это просто нервы. Усталость. И долбаный Пак Чанёль, который не дает нормально жить. Надо просто переждать. Перетерпеть. Когда-нибудь же ему надоест? Но внутренний голос, тихий и язвительный, шептал: «А если нет?».

***

Чанёль лежал на кровати Бэкхёна, уткнувшись носом в подушку, и не мог отделаться от странного чувства. Оно было похоже на послевкусие от слишком сладкой газировки: вроде приятно в момент, а потом — тошнотворная приторность и пустота. Он добился своего: Бэкхён вспылил, покраснел, сбежал. Картина, которую он, вроде бы, хотел увидеть. Но вместо триумфа внутри осталась только эта тягучая, необъяснимая тоска. Почему теперь в комнате было так тихо, что аж звенело в ушах? Он ворочался, пытаясь найти удобное положение, но простыни пахли им. Запах был успокаивающим и раздражающим одновременно. Чанёль шумно выдохнул. Придурок. Сам всё испортил. Сидел бы спокойно, смотрели бы вместе его стрелялку. Хоть что-то общее, а не эта дурацкая война. Но нет, ему же надо было вставить свои пять копеек. Старый добрый приём: ткнуть в больное место — получить яркую реакцию. С Бэкхёном это работало безотказно. Только раньше эти реакции были… честнее. Злость, потому что Чанёль съел его шоколадку. Досада, потому что опоздали на автобус из-за его копошения. И после них они мирились за пять минут — Бэкхён ворчал, Чанёль дурачился, и всё вставало на свои места. Сейчас же в глазах друга, прежде чем вспыхивал гнев, мелькало что-то другое. Что-то похожее на панический, животный испуг. И это было… интригующе. И немножко щекотало где-то в районе солнечного сплетения тревожным, но пьянящим электричеством. Он перевернулся на спину, уставившись в потолок. Мысль, которую он гнал уже несколько недель, выползла наружу сама, нагло и без спроса: А будь Бэкхён девушкой… Картинка сложилась мгновенно и с пугающей чёткостью. Длинные ресницы, скрывающие взгляд. Эти вечно надутые, будто в обиде губы. Хрупкие запястья, которые так забавно смотрятся в его толстовке… …я бы уже давно затащил его в постель. И не один раз. Уже бы все в общежитии знали, что он мой. И не было бы этих дурацких подколов про геев, а были бы нормальные свидания. Или ссоры. Или просто тишина, когда мы лежим вместе и никому ничего не должны доказывать. Чанёль резко сел, как будто его ударило током. Что за бред? Он потряс головой, пытаясь стряхнуть наваждение. Он же натурал. Ему нравятся девушки. Длинноногие, с мягкими формами, с нежным, звонким смехом, от которого становится тепло и легко. Он знал этот сценарий. Он в нём жил. Но мысль, как сорняк, проросла дальше. А что, собственно, было в тех сценариях? Милые девушки, с которыми можно было потусить, пофлиртовать, сходить на пару свиданий. И потом… а потом что? Они улыбались, кивали, соглашались, но в их глазах не было того самого огня. Не было того вызова, как у Бэкхёна, когда он кричит на него, а в глазах — целая буря из обид, которые Чанёль единственный может вызвать и потушить. Не было того комфорта молчания, когда можно просто лежать в одной комнате, каждый за своим делом, и знать, что другой понимает. Не было этих общих, дурацких шуток, понятных только им двоим, этих совместных побегов от проблем, этой уверенности, что независимо от всего, этот человек — его территория, его… дом. С любой из них… было просто. С ним — сложно. Больно. Раздражающе. И… безумно, до головокружения интересно. Он снова упал на подушку, и теперь мысль пришла уже не гипотетическая, а шокирующе конкретная, не «будь он девушкой», а: Он — Бэкхён. И мне с ним в тысячу раз лучше, чем с любой из них. Это осознание не пришло как озарение. Оно было с самого начала их дружбы, просто сейчас наконец обрело форму, от которой перехватило дыхание. Чанёль замер, уставившись в одну точку на стене. Сердце колотилось где-то в горле. Теперь, когда он это понял, нужно было что-то делать. Но что? Он не мог просто подойти и сказать. Потому что Бэкхён при одной мысли о таком взрывался и сбегал. Потому что Бэкхён боится. Потому что если Чанёль ошибётся — он потеряет не просто влюблённость, которой раньше не замечал. Он потеряет лучшего друга. Единственного человека, с которым можно быть собой. И эта мысль была страшнее любого отказа. Чанёль закрыл глаза и попытался представить: а как бы он хотел это сделать, если бы не было этого страха? Если бы Бэкхён не шарахался от темы, если бы можно было просто… Просто подойти. Взять за руку. Сказать: «Эй, я тут подумал… ты мне нравишься. Сильно. И я не знаю, что с этим делать. И боюсь, что ты сбежишь. Но молчать больше не могу». От этой картинки внутри потеплело, а потом резко похолодело от осознания: сейчас это невозможно. Бэкхён не услышит. Или услышит не то. Или сделает вид, что не услышал. Значит, нужно иначе. Нужно… как-то показать. По чуть-чуть. Чтобы Бэкхён сам начал привыкать. Чтобы перестал взрываться при каждом намёке. Чтобы увидел, что Чанёль не издевается. Но как? Прямота не работает. Молчание — тем более. Оставалось только одно — то, что он уже делал. Эти дурацкие шутки, эти провокации. Они были единственным мостиком. Кривым, нелепым, болезненным, но их. Потому что в каждой шутке теперь была правда, которую Бэкхён отказывался замечать. И Чанёль не знал другого способа быть рядом, когда слова застревают в горле, а страх ошибиться парализует. Я не знаю, как это сделать правильно, — подумал он, вжимаясь лицом в подушку. — Но я не могу перестать. Даже если он злится. Даже если ненавидит. Потому что, если я перестану — между нами вообще ничего не останется. А я не выдержу пустоты. Усталость от эмоциональной встряски и этих новых, слишком тяжёлых мыслей взяла своё. Чанёль незаметно для себя провалился в сон, уткнувшись лицом в ту самую подушку, которая пахла Бэкхёном — единственным человеком, ради которого он готов был быть неудобным, навязчивым и до ужаса, до тошноты уязвимым.

***

Проснулся он так же неожиданно, как и уснул — получив несильный, но чувствительный тычок в плечо. Чанёль разлепил глаза и в полутьме увидел знакомый силуэт. — О, Бэкхёна-а, а ты чего так рано вернулся? — пробормотал он, снова закрывая веки. Сон ещё держал его в теплых объятиях. — Я думал, ты на свиданку с каким-нибудь супер-пупер симпатичным парнем ходил… — Совсем сдурел?! Кретин лопоухий, харе дрыхнуть на моей кровати! Своей мало? А ну быстро поднимайся, — раздался привычно раздражённый голос, и рука снова замахнулась для удара. Но на этот раз рефлексы у Чанёля оказались быстрее. Он ловко перехватил запястье Бэкхёна и уже через мгновение одним плавным движением перевернул старшего, оказавшись сверху и прижимая его к матрасу. Тело под ним оказалось холодным и… мокрым? Волосы Бэкхёна темнее обычного, на щеках блестят капли, а тонкая футболка прилипла к телу, передавая влагу и на его собственную кожу. И тут же, как кинжал в бок, вонзается не просто воспоминание, а новое, только что сформированное знание. Не «я бы затащил его в постель», а «он — Бэкхён. И он лучше всех». А сейчас под ним — реальный, мокрый, хмурый Бэкхён. И от этой реальности, от контакта с живым воплощением всего, что он так долго не хотел в себе признавать, дыхание перехватило. Он чувствует, как быстро-быстро бьётся сердце старшего под мокрой тканью. И это уже не та злость, что была час назад. Это что-то сбитое, испуганное, живое. От этого сердце младшего ответило бешеным стуком. Чанёль не отпустил запястье, а другой рукой взял холодную ладонь парня в свою, сжимая замерзшие пальцы, пытаясь передать хоть каплю тепла. — Ты замёрз, — говорит он, и голос звучит более хриплым, но мягче, чем он планировал. Это уже не провокация. Это констатация факта и начало чего-то нового. — Тебя нужно согреть, иначе заболеешь. Он натягивает сверху одеяло, ещё теснее прижимая к себе парня. Чанёль делает это на автомате, движимый инстинктом заботы, но теперь этот инстинкт окрашен в новые цвета — в цвета только что признанной нежности. Каждое прикосновение теперь будто обжигает. Чанёль чувствует каждый изгиб тела под мокрой футболкой и от этого хочется либо отодвинуться в панике, либо прижать ещё сильнее. — Придурок… — выдыхает Бэкхён, наконец подавая вялую попытку сопротивления, но она больше похожа на ритуал, на последний бастион перед капитуляцией. — Теперь вся кровать будет мокрой… — Никто же не заставлял тебя принимать душ в одежде, — усмехается Чанёль, пытаясь вернуться в привычную колею шутки, но она не выходит. Получается слишком тихо, слишком близко к уху, слишком… заботливо. — Я вовсе не… — начинает Бэкхён, но замирает, и его тело внезапно сжимается в комок, теснее прижимаясь к младшему в поисках защиты: за окном блеснула молния, на секунду осветив комнату призрачным синим светом, а затем послышалось тяжёлое, раскатистое громыхание, от которого задрожали стекла. И вот оно — объяснение. Не душ. Ливень. И его вечный, детский страх. — Гроза, значит, — тянет Чанёль, и все кусочки пазла встают на место: мокрая одежда, бледность, это цепляние. — Иди лучше в душ, по-настоящему, согрейся, — говорит он, приподнимаясь на локте и глядя в лицо старшего, которое теперь было так близко. И в этом взгляде уже не было насмешки. — А я пока кровать перестелю. Бэкхён кивает, отстраняясь. Его щёки, и без того розовые от холода, покрываются явным, алым румянцем. И в этот момент, под вспышку очередной молнии, Чанёля будто ударяет током. Его взгляд прилипает к этим губам, которые он называл «надутыми» в своих мыслях. Они кажутся влажными, мягкими и до невозможности соблазнительными. И он больше не борется с собой. Он просто хочет. Поддавшись слепому, сильнее себя, порыву, Чанёль склоняется. Кажется, Бэкхён не отстраняется. Он даже замирает, и его губы слегка приоткрываются, будто в немом, испуганном вопросе… Но в следующую секунду старший резко отворачивается, соскальзывает с кровати и, не глядя, уносится в ванную, громко хлопнув дверью. Чанёль остаётся сидеть на мокром пятне. Он смотрит на захлопнутую дверь, и внутри него не паника, а тихое, ошеломлённое понимание. Он только что чуть не поцеловал Бён Бэкхёна. И Бэкхён не оттолкнул его сразу. Он замешкался. Покраснел. И в его глазах, прежде чем мелькнула паника, было что-то другое. Что-то похожее на… ожидание. Он не оттолкнул. Он испугался. Но не оттолкнул. Эта мысль звучала в его голове громче любого внутреннего крика о «натуральности». Потому что «натурал» — это ярлык. А то, что он чувствует к Бэкхёну — это реальность. Гораздо более настоящая, чем все его прошлые увлечения. Он начинает перестилать кровать. Срывая мокрые простыни, парень не стирает следы, а расчищает место для нового. Для того, что, как он теперь почти уверен, должно произойти. За окном бушевала стихия. Чанёль вздохнул. Он знал, что будет дальше. Знакомый сценарий, но с новым смыслом. С полной уверенностью он пододвинул свою односпальную кровать к кровати соседа, убрав щель между ними. Да, он всегда так делал во время грозы. Но сегодня это было не просто действие. Это был жест. Создание общего пространства. Простыни легли внахлест. Всё равно ведь не уснёт один, — подумал он, и теперь это звучало не как оправдание, а как тихое знание. Право быть рядом, когда тому страшно. Право, которое ему позволили, даже если словами это никто не говорил. Чанёль погасил свет и лёг на свою половину, уставившись в потолок, освещаемый вспышками. Через несколько минут шум воды в ванной прекратился. Чанёль притворился спящим. Он слышал каждый звук: скрип двери, тихие шаги. Затем кровать под его боком прогнулась под новым весом. Бэкхён лёг, стараясь держаться у самого края, завернувшись в своё одеяло коконом. Как всегда. За окном грянул особенно оглушительный удар грома. Чанёль почувствовал, как тело рядом с ним вздрогнуло всем своим существом, и услышал подавленный, жалобный всхлип. Больше никаких звуков. Только тяжелое, сдавленное дыхание. И в этот момент все остальные мысли испарились. Чанёль, не открывая глаз, перевернулся на бок. Но он не просто накрыл его одеялом, как делал раньше, создавая барьер. Нет. Он приподнял край своего одеяла, накрыл им Бэкхёна, а затем решительно, но нежно обхватил его рукой и притянул к себе, полностью убрав расстояние между их телами. Это был не просто жест утешения. Это было объятие. Настоящее. Без дурацких шуток и предлогов. Его ладонь легла на бок Бэкхёна, чувствуя тепло сквозь ткань. Он уткнулся носом в его влажные, теперь уже чистые волосы и перестал притворяться, даже для себя. Он просто держал его. Потому что хотел. Потому что больше не мог. Бэкхён сначала застыл от шока. Его тело стало каменным. Никогда, ни во время одной грозы, Чанёль не обнимал его. Всегда было раздельное тепло под двумя одеялами, иногда — похлопывание по плечу. Но не это. Не это полное, всепоглощающее тепло. Он уже был готов вырваться, закричать, обвинить во всём… но его собственное тело, измученное холодом и страхом, предательски расслабилось. Тепло, исходящее от Чанёля, было таким плотным, таким надёжным. А его дыхание было ровным и спокойным. Спит, — как спасительную мантру, подумал Бэкхён. — Значит, это не очередная игра. Значит, он не увидит моего смущения. Значит, можно просто… принять. Он выдохнул, глубоко и с облегчением, позволил мышцам смягчиться и медленно, невероятно осторожно придвинулся ближе к Чанёлю, уткнувшись затылком ему в грудь. Он принял объятие. Когда старший наконец засопел ровно, Чанёль открыл глаза. Он лежал неподвижно, осознавая вес и ценность того, что держит в руках. Парень принял решение. Медленно, как в замедленной съёмке, он склонился и поцеловал Бэкхёна в макушку. Нежно. Осознанно. Это был не сонный порыв, а обещание. Тихая клятва, которую никто не слышал, кроме них двоих. Бэкхён во сне мило поморщился и прошептал что-то неразборчивое, ещё больше прижавшись к источнику тепла. Этой ночью Чанёль не думал о правильности ориентации. Он думал о правильности выбора. Красотки с их смехом были далеким, бесцветным шумом. А здесь, в его руках, была вся вселенная: тёплая, дышащая, сложная, родная. Его Бэкхён. Который боится грозы, злится на него, краснеет и вот так, доверчиво, спит в его объятиях. Это и была правда. Единственная, которая имела значение. Я не знаю, что будет завтра, — подумал Чанёль, уже проваливаясь в сон, прижимая к себе спящего парня ближе. — Но сегодня ты здесь. И я не отпущу.

***

На следующее утро Бэкхён проснулся от надоедливого треска будильника, который он точно не заводил. Солнечный луч бил прямо в глаза. Потянувшись, он с неохотой поднялся — и тело его отозвалось непривычной, приятной тяжестью в мышцах, тёплой памятью о том, как его крепко держали всю ночь. Это осознание пришло мгновенно и неприлично явственно. Он замер, ощущая, как по щекам разливается жар. Я провёл ночь в объятиях Чанёля. И мне… понравилось? Он не успел додумать эту мысль до конца, потому что его взгляд упал на ярко-жёлтый стикер, прилепленный к дверце шкафа, — сигнальный огонь в тумане его смущения. С добрым утром, Бэкхённи! Мне нужно было уйти пораньше, так что не забудь хорошо покушать перед универом. Кровать я потом на место поставлю. P.S. Ты такой милый, когда морщишься во сне. И ниже — кривое, будто нарисованное левой рукой в темноте сердечко. Воздух словно выбили у Бэкхёна из лёгких. Это была не шутка. Это была проверка. Открытка. Признание. И самое ужасное — оно пришло после той ночи. После того, как он поддался. А упоминание о том, как он морщится… Значит, Чанёль не спал. Значит, он не просто обнял его во сне. Он бодрствовал. Он видел. Он наблюдал за каждым его вздохом, за каждой сменой выражения лица. И он… счёл это «милым». Волна эмоций нахлынула на него неоднородной лавиной. Первой пришла паника — леденящая, тошнотворная. Его уязвимость, его тайное, ночное расслабление было замечено, задокументировано и возвращено ему в виде этого дурацкого сердечка. Бэкхён судорожно сглотнул, чувствуя, как к горлу подступает ком. Он знает. Он всё знает. Он видел, что я… что мне… Затем — стыд, жгучий и всепоглощающий. Стыд не за то, что его обняли, а за то, что он позволил, что ему понравилось, и что теперь об этом знают. Что Чанёль смотрел на его лицо, пока он спал, и улыбался. Или что? Что он там делал? Рассматривал? Запоминал? Бэкхён провёл ладонью по лицу, пытаясь стереть это наваждение. И только поверх этого, как пена на кипящей воде, вспыхнула привычная, яростная злость. Злость на Чанёля за эту наглость, за это вторжение, за то, что тот снова всё испортил, превратив хрупкий момент тишины в очередной акт психологической войны. И злость на самого себя — за то, что сердце предательски ёкнуло при слове «милый». Он схватил записку, скомкал её в тугой, дрожащий комок с такой силой, что хрустнули суставы пальцев, и швырнул в мусорное ведро, как бросают улику, которую нужно уничтожить. — Лопоухий придурок… — прошипел он сквозь зубы, но в его голосе, даже для него самого, было больше растерянности, чем настоящей ярости. А в груди всё ещё пульсировало то самое, предательское: Милый. Он сказал милый. Бэкхён уставился на скомканный жёлтый комок в ведре, и внутри него боролись два желания. Первое — достать, расправить, перечитать. Второе — забыть, что это вообще было. Победило третье, самое трусливое: сделать вид, что ничего не произошло. Умыться. Собраться. Идти в универ. И не думать. Не думать о том, почему эти каракули с сердечком заставили его сердце биться быстрее, чем любой удар грома прошлой ночью.

***

Весь последующий день его преследовало ощущение, будто на нём горит невидимая метка. В университете он чувствовал себя раздетым догола посреди толпы. Каждый взгляд в его сторону казался слишком пристальным, каждый смех — скрытым намёком на его ночной позор. И что было страннее всего — так это то, что самого источника его мук, Пак Чанёля, нигде не наблюдалось. Обычно тот прилипал к нему с первой пары, как репейник, сыпля дурацкими шутками и не давая прохода. Сегодня же — тишина. Пустота. И эта пустота бесила Бэкхёна ещё сильнее, чем привычное присутствие. Он ловил себя на том, что вскидывает голову, ища в толпе рыжую копну волос, и каждый раз, не находя её, чувствовал досадное, щемящее разочарование, которое тут же яростно глушил. Слава богу, отстал. Вымотался, наверное, со своими играми, — пытался он убедить себя, но не верил. Отсутствие Чанёля было звенящим, нарочитым. Как затишье перед бурей. На одной из перемен, когда Бэкхён, измученный внутренней тревогой, пробирался сквозь толпу к автомату с кофе, на него внезапно набросилась тень. Прежде чем он успел вскрикнуть, чья-то сильная, до боли знакомая рука обхватила его за локоть и потащила в сторону, отрезая от основного потока студентов. Он опомнился только тогда, когда за его спиной с характерным скрипом захлопнулась дверь в подсобку. Воздух здесь был спёртым, пахло пылью и старыми тряпками. Бэкхён уже собрался заорать на весь универ, но голос застрял в горле. Перед ним стоял Чанёль. Но это был не совсем тот Чанёль. Знакомые рыжие кудри, которые Бэкхён в сердцах называл «клочьями сена», исчезли. Их место заняла короткая стрижка, выкрашенная в вызывающий, огненно-красный цвет. Он стоял, прислонившись к стеллажу с запасом мела, и улыбался. Но это была не его обычная, солнечная, до ушей улыбка. Эта была другой — уверенной, острой, полной скрытой, немой силы. Улыбка человека, который решил больше не прятаться. — Пак, ты сдурел?! — выпалил Бэкхён, отступая на шаг и упираясь спиной в холодную дверь. Сердце бешено колотилось — и теперь он точно знал, что не только от испуга. — Я уже думал, меня похитить хотят, а тут ты со своими идиотскими шуточками! И что это за вид? С дуба рухнул? Но Чанёль ничего не ответил. Его карие глаза, казалось, излучали собственный свет в полутьме комнаты. В них вспыхнул тот самый игривый, опасный огонёк, который Бэкхён начал узнавать и… бояться. Пак сделал шаг вперёд, затем ещё один, сокращая дистанцию с неотвратимостью природного явления. И, прежде чем Бэкхён успел сообразить, что происходит, Чанёль накрыл его губы своим ртом. Это не был нежный поцелуй. Это была атака. Требовательная, властная, лишающая дара речи. От удивления Бэкхён широко открыл глаза и инстинктивно приоткрыл рот в немом выдохе — чем тут же воспользовался младший, проскользнув языком внутрь. Вкус было невозможно описать: кофе, мята и что-то неуловимо, до боли знакомое — сам Чанёль. Его запах, его сущность. Мозг Бэкхёна на секунду отключился, захлёстнутый волной чувств: шок, ярость, паника… и где-то в самой глубине — предательская вспышка чистого, животного удовольствия. От этой вспышки ему стало страшно до тошноты. Он возмущённо замычал, упёрся ладонями в грудь Чанёля, пытаясь оттолкнуть, но тот был непоколебим, как скала. И тогда Бэкхён, движимый слепым инстинктом самосохранения и ужасом перед собственным откликом, собрал всю свою смелость в кулак и укусил Пака за нижнюю губу. Он сразу же почувствовал на языке тёплый, солоноватый вкус крови. Чанёль отстранился так же резко, как и напал. Из его прокушенной губы сочилась алая капля. Но он не попытался её стереть. Напротив, уголки его рта поползли вверх, и он улыбнулся. С окровавленной губой это выглядело дико, дерзко и невероятно притягательно. В тишине подсобки, нарушаемой только их прерывистым дыханием, прозвучал его низкий, чуть хриплый от возбуждения голос: — Как думаешь, за сколько я смогу соблазнить ярого гомофоба? К примеру, тебя? Фраза повисла в воздухе, как вызов. Это была не шутка. Это было оглашение правил новой игры. Игры, в которой приз был только один. — Ты что, совсем с ума сошёл?! — рявкнул Бэкхён, вытирая рот тыльной стороной ладони. На ней осталась тонкая полоска крови — не его. Этот вид заставил его содрогнуться. — Да пошёл ты со своими дурацкими шуточками! Он дёрнул дверную ручку, вырвался наружу и почти побежал по коридору, не разбирая дороги, чувствуя, как пылают щёки, а губы всё ещё горят, будто их выжгли этим поцелуем навсегда. В ушах звенело, и сквозь этот звон пробивался навязчивый, панический вопрос, который теперь уже нельзя было игнорировать: А что, если это и вправду не шутка?! А в пустой подсобке Чанёль медленно провёл языком по ране на губе, смазывая кровь. Боль была острой и ясной. Хорошей болью. Болью контакта. Он впервые так чётко увидел не только страх Бэкхёна, но и тот самый, мгновенный, подавленный отклик в его глазах — прежде чем тот укусил. — Почему же шуточки? — тихо хмыкнул он в пустоту, глядя на захлопнутую дверь. — На этот раз я более чем серьёзен. Он провёл пальцем по губе, посмотрел на алую полоску и усмехнулся уже мягче, почти устало. В голове крутилось: Перебор? Возможно. Но другого языка ты не понимаешь. А если я ошибаюсь… Чанёль не дал себе закончить эту мысль. Потому что, если он ошибся — он только что потерял всё. Но по тому, как Бэкхён замешкался, как его зрачки расширились, прежде чем вспыхнула ярость… нет. Он не ошибся. Или хотел в это верить.

***

С того дня для Бён Бэкхёна начался самый натуральный, вывернутый наизнанку ад. Если раньше Чанёль был как назойливая муха — неприятно, но предсказуемо и в целом безобидно, то теперь он превратился в тень, которая всегда оказывалась там, где её не ждали. Он не просто шутил. Он действовал. Целенаправленно, настойчиво, без оглядки на прежние правила. В университете он появлялся в самых неожиданных местах, будто читал его маршруты по глазам: в библиотечном проходе между стеллажами с пыльными трудами по квантовой физике, в очереди в столовую — дыша прямо в затылок, в пустом, казалось бы, коридоре на другом конце корпуса. Он не говорил много. Часто — ничего. Просто смотрел. Тем своим новым, обжигающим насквозь взглядом, в котором читалось не просто «Я тебя вижу», а «Я тебя хочу. И мне плевать, готов ли ты к этому признанию». А потом мог сделать один плавный шаг вперёд, прижать его к холодной стене, наклониться так близко, что Бэкхён чувствовал на своей коже тепло его дыхания и запах его одежды, и… отступить. Без слова. Оставляя его в состоянии взведённой до предела пружины, трясущегося от дикой смеси ярости, страха и этого непонятного, липкого, стыдного предвкушения — а что, если в следующий раз он не отступит? Но самым страшным был даже не универ. Самым страшным была комната, в которой они жили вдвоём. Потому что там не было свидетелей. Там не было толпы, расписания, звонков, под которыми можно было спрятаться. Там Чанёль становился… другим. Не тем хищником, который брал напором и внезапностью. Нет. Дома он был терпеливым. Тихим. Опасным именно своей расслабленностью. Он мог сидеть за ноутбуком в одних домашних штанах, делая вид, что учит конспекты, и при этом краем глаза наблюдать, как Бэкхён переодевается после душа. Бэкхён чувствовал этот взгляд спиной, между лопаток, и пальцы начинали дрожать, когда он застёгивал пуговицы на рубашке. Чанёль никогда не пялился откровенно — это было бы слишком просто, на это можно было бы закричать. Он смотрел между делом, как будто случайно, как будто ему всё равно. Но Бэкхён знал: не всё равно. Чанёль начал оставлять свои вещи на стуле Бэкхёна. Не грязные носки — нет, он был аккуратнее. Свою толстовку. Ту, которая пахла им. Бэкхён каждый раз перекидывал её обратно, но запах оставался на подушке, на руках, в воздухе. Он начал включать музыку без наушников. Негромко, так, чтобы она была фоном. И Бэкхён с ужасом ловил себя на том, что запоминает эти песни. Что они начинают ему нравиться. Что он ждёт вечера, чтобы услышать знакомые аккорды. А ночью — ночью было хуже всего. Чанёль перестал отодвигать свою кровать обратно. Так они и спали — вплотную, разделённые только воображаемой линией, которую Бэкхён пытался удерживать из последних сил. Но во сне границы стирались. Несколько раз Бэкхён просыпался и обнаруживал, что его собственная рука лежит на груди Чанёля. Или что их ноги переплелись под одеялом. И каждый раз он отдёргивал конечности, будто обжёгся, отворачивался к стене и не спал до самого утра, слушая чужое ровное дыхание за спиной. Он стал бояться засыпать. Потому что во сне он не контролировал себя. Потому что один раз — он был почти уверен, что это не приснилось — он проснулся от того, что Чанёль поправлял на нём одеяло. Или, может быть, просто гладил по голове. Бэкхён не открыл глаз, притворился спящим, и всё внутри него кричало: Отодвинься! Ударь! Скажи что-нибудь! Но он лежал и не двигался. Позволял. Снова. Он перестал ходить в общую столовую, перекусывая чем придётся в самых глухих, пыльных уголках кампуса, где пахло старыми книгами и отчаянием. Но даже оттуда он возвращался в их общую комнату. В единственное место на земле, где Чанёль был не тенью в толпе, а самым настоящим, живым, осязаемым присутствием. Которое он — Бэкхён начинал это подозревать с ужасом — переставал ненавидеть. Его мир, и без того неширокий, сжался до размеров комнаты на двоих. А внутри — или уже везде, в самых потайных углах сознания — всё равно был Чанёль. С его алыми, как предупреждающий знак, волосами и улыбкой, которая теперь не нуждалась в крови, чтобы казаться опасной. И с его руками, которые Бэкхён запомнил на своей талии даже сквозь сон. И хуже всего было то, что Бэкхён начинал привыкать. К этому соседству. К этим взглядам. К тому, что его мир сузился до размеров чужого внимания. Потому что, когда Чанёль уходил на тренировку на пару часов, в комнате становилось… слишком тихо. Пусто. Холодно. И в этой тишине Бэкхён слышал только собственные мысли, которые раньше заглушал криками и руганью. А мысли эти были простыми и от этого особенно страшными: А что, если он прав? Что, если я… Он не додумывал. Каждый раз обрывал себя на полуслове, вставал и уходил куда-нибудь — в коридор, в душ, куда угодно, только чтобы не оставаться наедине с тишиной. Но от себя не спрячешься. И от Чанёля — тем более.

***

И именно в этот момент полного, животного отчаяния его спасательным кругом стал… Лу Хан. Это было сюрреалистично до абсурда. Лу Хан учился на курс старше, был из той самой «блестящей, красивой и уверенной в себе» тусовки, куда Бэкхён, с его вечным недовольством и колючками, никогда бы не сунулся. Но однажды, когда Чанёль загнал его в тупик у автоматов с напитками, отрезав все пути к отступлению одним лишь своим молчаливым присутствием, Лу Хан просто материализовался из-за угла. Он кивнул Бэкхёну, как старому приятелю, и сказал Чанёлю спокойным, ровным тоном, в котором не было вызова, только непререкаемый факт: — Извини, Чан, мы с Бэкхёном договорились кое-что обсудить. Деловое. И, не дожидаясь ответа, взял ошарашенного Бэкхёна под руку и увёл, оставив Чанёля в одиночестве. И Чанёль отпустил. Не со злостью, а с каким-то… задумчивым кивком. Как будто признавал: этот человек имеет право вмешаться. Бэкхён потом спрашивал себя — что это было? Уважение к старшему? Или просто Чанёль понял, что сейчас не время? Но спрашивать у самого Чанёля он, конечно, не стал. Лу Хан не задавал лишних вопросов. Он был как тихая гавань. Он позволял Бэкхёну сидеть рядом с ним в кафе, уткнувшись в учебник и трясясь от остаточного адреналина, или просто бродить за ним по коридорам, как потерянный щенок, нашедший наконец хозяина. И самое главное — Лу Хан был тем самым человеком, который состоял в открытых, ни от кого не скрытых отношениях с первокурсником О Сехуном. Они держались за руки на людях. Обменивались быстрыми, нежными поцелуями в щёку. Говорили друг о друге с такой лёгкой, светлой нежностью, что на них никто не косился. Вернее, может, и косились, но это не имело для них никакого значения. Для Бэкхёна это была картина с другой планеты. Его единственное убежище, его щит от Чанёля, который вдруг решил его «соблазнять», был человек из того самого мира, который он годами изображал как нечто отвратительное и постыдное. Ирония была настолько горькой и настолько совершенной, что от неё иногда хотелось смеяться истерически. И что было ещё более шокирующим — он ловил себя на мысли, что его вовсе не тошнит от их нежности. Ему было… любопытно. И как-то спокойно. В их присутствии не было той гнетущей, опасной напряжённости, что висела между ним и Чанёлем. Была ясность. Была норма. Пусть и не та, к которой он привык. — Спасибо, — пробормотал он как-то раз Лу Хану, когда тот «случайно» пролил стакан колы на штаны подошедшему слишком близко Чанёлю, заставив того отскочить с проклятиями. — Не за что, — улыбнулся Лу Хан, и в его глазах светилась не ехидная, а мудрая, всепонимающая усмешка. — Я вижу, у тебя сложный период. Переходный. — Ты про что? — насторожился Бэкхён, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Его раскусили. Увидели его не тем, кем он притворяется, а тем, кем он на самом деле становится. — О, да брось, — отмахнулся Лу Хан, поправляя прядь волос с небрежной грацией. — У нас тут все на виду. Особенно когда кто-то так… ярко и безрассудно демонстрирует свои намерения, — он кивнул в сторону удаляющегося, мокрого и недовольного алого затылка Чанёля. — Красный, кстати, ему очень идёт. Цвет страсти, не находишь? Или отчаяния. Часто это одно и то же. Бэкхён покраснел, как маков цвет, и упёрся взглядом в стол, чувствуя, как жар разливается от щёк по всему телу. Он понял, что Лу Хан видит ВСЁ. Абсолютно всё. И странным образом это не вызывало у него желания сбежать. Напротив, впервые за долгое время он почувствовал, что его понимают. Не осуждают, не тычут пальцем, не смеются над его паникой — а именно понимают. Пусть и молча. Пусть и с лёгкой, доброй иронией. В этом понимании была свобода. И она была страшной. Потому что означала, что он больше не может прятаться даже от себя. Бэкхён поднял глаза на Лу Хана и тихо спросил: — А как ты… понял? Лу Хан пожал плечами, и его лицо стало чуть серьёзнее. — Я же не слепой. И потом… — он на секунду замялся, но потом всё же добавил: — Я был в твоей шкуре. Лет пять назад. Только тогда не было никого, кто бы пролил колу на «моего Чанёля». Пришлось разбираться самому. Бэкхён не знал, что ответить. Ему казалось, что земля уходит из-под ног — но впервые это было не страшно. Потому что рядом был тот, кто уже прошёл этот путь. И выжил. И даже научился улыбаться.

***

Однажды вечером, когда Чанёль, прикинувшись образцовым соседом, ушёл в магазин за «чем-нибудь к чаю», Бэкхён остался наедине с Луханом и Сехуном, которые заскочили «на пять минут» и, зацепившись взглядом за его измождённое лицо, застряли на час. — Он тебя совсем замучил, да? — спросил Сехун, с бесцеремонным любопытством разглядывая Бэкхёна, будто редкий экспонат. — Похож на загнанного зайца. — Заткнись, Сехун, — мягко, но твёрдо одернул его Лухан, однако его собственный взгляд был не мягче, а проницательнее. В нём был тот же вопрос, просто заданный тише. Бэкхён, уставший до состояния, когда нервы звенели, как натянутые струны, не выдержал. Словно прорвало плотину, которую он месяцами надстраивал. — Что с ним не так? — вырвалось у него хрипло, и он тут же пожалел, почувствовав, как горит лицо. — Почему он не отстанет? Чего он добивается? Лухан обменялся с Сехуном долгим, многозначительным взглядом, и тот фыркнул, не в силах сдержаться. — Да брось, — сказал Сехун с убийственной, подростковой прямотой, от которой у Бэкхёна перехватило дыхание. — Он же просто… хочет тебя. Ну, или влюблён по уши, без памяти. Это, кстати, часто выглядит одинаково на начальном этапе. Особенно у таких… эмоционально неотёсанных типов, как твой Чанёль. Всё через действие, через территорию, через давление. Лухан тихо рассмеялся, но в его смехе не было злорадства — была усталая констатация факта. А Бэкхён почувствовал, как комната поплыла у него перед глазами. Услышать это вслух, от посторонних, сказанное так просто и цинично, было как получить клинический диагноз вместо смутных подозрений. Стыд и паника накатили волной. Но следом, парадоксальным образом, пришла и доля дикого, щемящего облегчения. Кто-то другой тоже это видел. Значит, он не сходит с ума. Значит, эта война — не плод его воспалённого воображения. Она реальна. — А что… — голос его сорвался, он сглотнул. — Что мне делать? Лухан наклонился вперёд, отодвинув чашку, и его взгляд стал непроницаемо серьёзным, без намёка на иронию. — А чего хочешь ты, Бэкхён? — спросил он тихо. — Не то, что «должен», «принято» или «правильно». Отбрось всё это. Чего хочешь ты? На этот вопрос у Бэкхёна не было ответа. В голове была только каша — густая, липкая смесь из страха («так нельзя»), злости («он не имеет права»), измотанности («я больше не могу») и того самого, предательского, тлеющего в самой глубине ожидания, которое он боялся назвать даже мысленно. Он хотел, чтобы это прекратилось. Чтобы Чанёль исчез, оставил его в покое, стал снова просто соседом. И он панически, до дрожи в коленях, боялся, что это прекратится. Потому что тогда исчезнет и это жгучее напряжение, наполнявшее его дни смыслом. И это тёплое, цепкое объятие ночью. И он снова останется наедине со своей скучной, правильной, пустой жизнью. Не успев ответить, он услышал ключ в замке. На пороге, с пакетами в руках, застыл Чанёль. В комнате повисла тяжёлая, густая, как смог, пауза. — О, гости, — сказал Чанёль, и его голос прозвучал неестественно ровно, почти механически. Его взгляд, быстрый, как удар хлыста, скользнул по Бэкхёну, сидящему между Луханом и Сехуном, и в глазах на секунду мелькнуло что-то дикое, тёмное, почти животное — чистая, неконтролируемая ревность. — Не помешаю? — Как раз уходим, — легко, как ни в чём не бывало ответил Лухан, поднимаясь и потягивая за собой Сехуна. На пороге он обернулся и посмотрел прямо на Бэкхёна. — Держись. И… подумай над моим вопросом. Серьёзно. После их ухода в комнате воцарилась гробовая тишина, нарушаемая только шелестом пакетов, пока Чанёль молча, с преувеличенной аккуратностью раскладывал продукты по полкам. Бэкхён сидел, не двигаясь, чувствуя, как тишина сгущается, тяжелеет, превращаясь в невыносимое давление, словно перед ударом молнии. — Хорошо проводишь время? — наконец, не оборачиваясь, спросил Чанёль. Голос был приглушённым, но в нём была сталь. — А тебе какое дело? — огрызнулся Бэкхён, но привычная злость не вспыхнула. Вместо неё была только глухая усталость. От игры, от напряжения, от самого себя. Чанёль резко обернулся. Улыбки на его лице не было и в помине. Только напряжённые скулы, сжатые губы и взгляд. Взгляд долгий, тяжёлый, непереносимый. В нём было всё: и немой вызов («попробуй сказать, что это не так»), и какая-то неприкрытая, сырая боль, которую Бэкхён увидел впервые и которая ударила его, как ножом под рёбра. — Такое, — тихо, но с чудовищной чёткостью произнёс Чанёль. — Ты же сам прекрасно знаешь. Он не стал ничего добавлять. Не стал нападать, прижимать к стене, дышать в шею. Он просто посмотрел. И в этот момент Бэкхён с леденящей ясностью понял: он выдержит недолго. Что-то в нём — та последняя, хрупкая перегородка — треснет, сломается, взорвётся. И очень, очень скоро. Потому что впервые он посмотрел на Чанёля и не увидел ни угрозы, ни насмешки, ни игры. Он увидел человека, который боится его потерять. Так же сильно, как сам Бэкхён боится признаться, что не хочет быть потерянным.

***

Целую ночь Бэкхёну снились хорошие сны. Ну, как хорошие — в них он с особым сладострастием и техническими подробностями убивал Чанёля, расчленял, а потом склеивал заново, чтобы убить ещё раз. Катарсис во сне, однако, не принёс облегчения наяву, лишь оставил послевкусие собственной искажённой жестокости, которая пугала его почти так же, как сам объект его гнева. Проснулся он сегодня с одной чёткой мыслью: сбежать. Раньше него. Вернуть себе хоть иллюзию контроля. Он тише мыши проделал все утренние процедуры, оделся в темноте и посмотрел на часы. Было 9 утра. До занятий — целый час. Идеально. Лучше просидеть этот час в пустой аудитории, чем получить с самого утра свою ежедневную порцию невыносимой близости, замаскированной под пытку, и этого взгляда, который видел его насквозь. Но долг бывшей дружбы или призрак привычки, всё же надо было выполнить. Разбудить это «чудо» было необходимо. Собравшись с духом, он подошёл к кровати и изрёк ледяным тоном: — Пак Чанёль, быстро вставай. Проснись. Из-под одеяла показалась алая, растрёпанная макушка. Послышался длительный неразборчивый набор гласных, больше похожий на стон раненого зверя, а затем — мерное похрапывание. — Гребаный эльф, лучше поднимай свой сучий зад и вали собираться, не то сам знаешь, что будет! — Бэкхён повысил голос, но в ответ получил лишь довольное повизгивание во сне. Тишина. Ну всё. По-хорошему не хочет, — пронеслось в голове Бэкхёна, и накопившаяся за недели усталость, злость, паническое ощущение, что его загнали в клетку, и это дурацкое, невыносимое напряжение между желанием ударить и желанием сдаться слились в один чистый импульс. Он потянулся, чтобы скинуть Чанёля с кровати, как делал это сто раз раньше. Старый, проверенный метод физического дистанцирования, когда слов уже не хватало. Но едва его пальцы коснулись одеяла, как из-под него, словно гремучая змея, метнулась рука, обхватила его запястье и с силой, не оставляющей сомнений в полном и осознанном бодрствовании владельца, потянула вперёд. Бэкхён не ожидал этого. Он потерял равновесие, зажмурился и издал короткий, совсем не мужественный вскрик, прежде чем рухнуть на кровать. К его щеке прикоснулось что-то тёплое и мягкое. Губы. В ужасе он открыл глаза и увидел в сантиметре от своего лица довольные карие глаза. Чанёль целовал его в щеку. Нежно. Почти почтительно. И от этого нежного, почтительного прикосновения стало в тысячу раз страшнее, чем от любой грубости. И этот… этот парень был уже полностью одет в уличную одежду — чистые джинсы и тёмную футболку, обтягивающую рельефный пресс. Осознание ударило, как обухом. Он не спал. Он ждал. Он предугадал этот жалкий побег и устроил засаду. Весь этот спектакль с храпом — ловушка. И Бэкхён, как идиот, в неё прыгнул. Снова. Всегда. Он всегда оказывался в ловушке, которую сам же и спровоцировал. — Ты не спал, вот же ж тварина! — зло прошипел Бэкхён, отпрыгивая от кровати к противоположной стене так резко, что ударился спиной о шкаф. Боль пронзила позвоночник, но она была ничто по сравнению с яростью, которая закипала в нём, вытесняя стыд, страх и это предательское, щемящее чувство, которое он не смел назвать. Это была последняя капля. Капля, переполнившая чашу его терпения, до краёв заполненную унижениями от собственной слабости, преследованиями, которые он одновременно ненавидел и ждал, невысказанными угрозами, которые были и обещаниями, и этим вечным, сводящим с ума напряжением между тем, кем он должен быть, и тем, кем он становился рядом с Чанёлем. Кровь ударила в виски. Лицо исказилось в гримасе чистого, неподдельного гнева, за которым уже не было даже тени смущения — только оголённое, животное отчаяние. Только изнеможение и жажда всё это прекратить. Уничтожить. Либо его, либо это чувство внутри. Любой ценой. — Я НЕНАВИЖУ тебя, Пак Чанёль! — выкрикнул он, и голос его сорвался, но не от стыда, а от нахлынувшей, всесокрушающей силы чувства, которое было больше, чем просто ненависть. — Ты ЗАЕБАЛ! Заебал своими играми, своим преследованием, тем, как ты смотришь на меня, будто ЗНАЕШЬ, что я там, внутри! Со своими тупыми, как пробка, намёками, которые бьют не в абстрактных «геев», а точно в меня! Вечно ты меня зажимаешь, подкалываешь, дышишь в затылок, пытаешься поцеловать! На каком основании?! На каком, чёрт возьми, основании ты решил, что можешь со мной так?! Он делал паузу, чтобы вдохнуть, но слова уже лились потоком, выжигая всё на своём пути, сметая последние барьеры. — Я устал! Устал от этой игры, от твоих глаз, от того, что даже во сне от тебя нет покоя! Я не могу так больше! Я… И тут, на самом пике истерики, его мозг, отчаявшийся найти выход, нашёл не решение, а последний, отчаянный акт самоуничтожения. Если ты так настаиваешь, если ты так хочешь доказать что-то, то возьми. Возьми и уничтожь окончательно. Убей во мне того, кто сопротивляется. Сделай это явным, сделай это окончательным, чтобы больше не было места этим намёкам, этим взглядам, этой пытке неопределённостью. И он выпалил это, не думая, как последнее заклинание, призывающее либо конец, либо начало всего: — ТРАХНИ МЕНЯ И УСПОКОЙСЯ, СКОТИНА! Тишина, наступившая после этого, была оглушительной, звенящей, как после взрыва. Бэкхён замер, пытаясь отдышаться, и медленно, словно в замедленной съёмке, начал осмысливать сказанное. Он не просто сказал это. Он предложил сделку. Своё тело в обмен на покой. Своё унижение в обмен на прекращение этой войны. Жаркая волна стыда накатила на него следом, но она уже не могла затопить то странное, пустое облегчение, что принёс этот крик. Он это сказал. Вслух. Он опустил голову так, что чёлка закрыла его пылающее лицо, и стоял, сжимая кулаки, готовый ко всему. К насмешке. К новой атаке. К тому, что Чанёль наконец-то получит то, чего, казалось, так добивался, и тогда… тогда Бэкхён, наконец, сможет ненавидеть его по-настоящему, без этой чудовищной, путающей всё примеси страха, ожидания и чего-то ещё. Пак Чанёль пребывал в состоянии лёгкого, но искреннего потрясения. Его острый ум, который просчитал побег Бэкхёна, утреннюю засаду и его гневную реакцию, замер на секунду, обрабатывая новую, шокирующую информацию. Он ожидал истерики, может, даже драки. Он был готов на всё, кроме… такой формы капитуляции. Да ещё в такой откровенной, грубой, обжигающе честной форме. Его уверенность в том, что он контролирует игру, дала трещину. Бэкхён не отступил. Он предложил финал. И в этом «трахни меня» Чанёль услышал не только вызов, но и отчаянную мольбу — «сломай эту стену между нами раз и навсегда». Тело Чанёля среагировало раньше сознания. Он встал с кровати и с молниеносной, но теперь уже замедленной, почти церемониальной точностью оказался перед Бэкхёном. Рука младшего поднялась и, с непривычной нежностью, вонзилась пальцами в чёрные, мягкие волосы Бэкхёна. Чанёль глубоко вдохнул этот до одури знакомый запах — запах шампуня, утра и чего-то нового, что только начиналось. Он наклонился, взял Бэкхёна за подбородок и заставил поднять лицо. Их взгляды встретились. В тёмных глазах Бэкхёна бушевала буря — стыд, страх, вызов. Но где-то в самой глубине, под всем этим, мерцала крошечная, дрожащая искра капитуляции. Чанёль увидел её. Его собственный взгляд стал тяжёлым, тёмным, непроницаемым. В нём не было насмешки. Было решительное, почти суровое принятие. Ты сдаёшься. Хорошо. Теперь мы оба знаем, что это не игра. И, не дожидаясь ответа, не давая этому хрупкому мигу рассыпаться, Чанёль сократил расстояние. Их губы встретились. Первый поцелуй был тихим. Просто прикосновение, проверка на прочность последнего барьера. Но под ним что-то дрогнуло, сдвинулось с места. И тогда поцелуй перестал быть чем-то одним. Он стал всем. Наводнением, падением, растворением. Чанёль не просто целовал. Он открывал. Каждым движением губ, каждым касанием языка он снимал слой за слоем — злость, страх, сопротивление. И Бэкхён, к собственному изумлению и ужасу, начал открываться. Сначала просто позволив губам разомкнуться в тихом, прерывистом выдохе. Потом — ответив. Не укусом отчаяния, а движением — медленным, неуверенным, но безошибочным повторением ритма, заданного Чанёлем. Когда их языки наконец встретились, в груди у Бэкхёна что-то громко, навсегда щёлкнуло. Ключ повернулся в замке. Чанёль почувствовал этот отклик — не пассивную уступку, а активный, дрожащий ответ — и издал низкий, сдавленный звук, нечто среднее между стоном и рычанием. Этот звук вибрацией прошёл по коже Бэкхёна, заставив его вздрогнуть. Руки Чанёля, державшие его за подбородок, переместились: одна — на шею, в волосы, прижимая сильнее, другая — на талию, властно притягивая к себе. И Бэкхён не сопротивлялся. Наоборот, его собственные руки вцепились в футболку Чанёля, пальцы впились в ткань, притягивая ближе, в немом требовании «не отпускай». Воздух в комнате, ещё минуту назад ледяной от ярости, накалился, стал густым, сладким и тяжёлым. Они уже не целовались — они дышали друг другом. Чанёль прижал Бэкхёна к стене, и тот принял этот жест, выгнув спину дугой, подставляя себя. Сам Чанёль навис над ним, и его поцелуи стали глубже, жаднее до боли, смещались к уголку рта, к линии челюсти, к чувствительной коже под ухом. Одежда стала невыносимым барьером. Дрожащие пальцы Бэкхёна полезли под футболку Чанёля, скользя по горячей, покрытой мурашками коже, ощупывая рельеф мышц спины. Первое открытие: под этой силой — такая же, как у него, живая, дрожащая плоть. В ответ Чанёль, не отрываясь от его шеи, взялся за тонкую рубашку Бэкхёна. Когда мелкие пуговицы не поддались, он, не раздумывая, рванул ткань. Звук отрывающихся пуговиц прозвучал неприлично громко и невероятно возбуждающе. — Пришивать… — выдохнул Бэкхён между поцелуями, его голос был хриплым, но в нём не было злости, только слабая, почти забытая тень прежних препирательств, — будешь сам. — Всю жизнь буду, — хрипло, прямо в его раскрытые, влажные губы прошептал Чанёль, срывая с него остатки ткани и замирая на миг. Перед ним было это изящное, бледное, почти хрупкое тело с тонкими ключицами и резко вздымающейся грудной клеткой. Второе, и главное, открытие: такая уязвимость была сильнее любой брони. Она сводила с ума. Они сползли на кровать, сбрасывая с себя остатки одежды в спешке, которая была уже не от страха, а от нетерпения. И вот они — обнажённые. По-настоящему. Без масок, без намёков, без этих дурацких игр. Чанёль смотрел на него, и в его взгляде было безудержное, почти болезненное обожание. Бэкхён же смотрел на сильное тело над собой, на широкие плечи, на которых он оставит следы, и понимал, что вот этот контраст — его плен и его освобождение. Их губы снова встретились, но теперь поцелуи были медленными, исследующими, благоговейными. Они спускались по карте друг друга: шея, где пульс бился, как у загнанного зверя; плечи; острые ключицы. Чанёль задержался на одном, затем на другом соске Бэкхёна, заставляя того изгибаться и издавать тихие, прерывистые звуки, больше похожие на плач, чем на стон. Эти звуки сводили Чанёля с ума. Бэкхён, в свою очередь, отвечал — его губы и зубы находили чувствительные места на коже Чанёля, оставляя влажные, красные отметины, немые «здесь был я». — Чанёль-а… — его имя сорвалось с губ Бэкхёна шёпотом, полным чего-то нового — не мольбы, а признания. — пожалуйста. Это «пожалуйста» было всем, что нужно было услышать. Чанёль спустился ниже, его поцелуи, горячие и влажные, выжигали путь по внутренней стороне бёдер, заставляя мышцы под ним дёргаться в нервных спазмах. Щелчок открывающейся баночки прозвучал как выстрел. Чанёль смазал пальцы и, встретившись с Бэкхёном взглядом — и получив едва заметный, доверчивый кивок — приставил один палец к напряжённому, неподатливому мышечному кольцу. — Холодно… — прошептал Бэкхён, морщась, его тело инстинктивно сжалось. — Согрею, — так же тихо пообещал Чанёль и начал вводить, медленно, бесконечно медленно, следя за каждым изменением в лице партнёра. Он видел, как тот закусывает губу, как веки дрожат. — Дыши… Просто дыши… Вот так… Он искал, терпеливо и настойчиво, массируя, растягивая, пока не нащупал ту самую точку. Тело Бэкхёна под ним вздрогнуло, как от удара током, и из его груди вырвался не крик, а длинный, вибрирующий, бессловесный звук, в котором было столько шокирующего, чистого удовольствия, что у Чанёля самого потемнело в глазах. — Ещё… — выдохнул Бэкхён, уже не прося, а требуя, его бёдра сами начали движение навстречу пальцам. — А-а-ах… вот… Когда Чанёль ввёл третий палец, Бэкхён уже арками выгибал спину, его дыхание стало рваным, прерывистым. Вид его — потерянный, покорный, но вовсе не пассивный, а пламенеющий изнутри — был сильнее любого наркотика. — Чанёль… — его голос звучал низко, хрипло, как приказ. — Сейчас. Возьми. Сейчас. Чанёль, повинуясь, вытащил пальцы. Он смазал себя, приставил к всё ещё пульсирующему входу и, не отрывая взгляда от тёмных, полных доверия глаз Бэкхёна, вошёл. Не резко. Не агрессивно. А медленно, неумолимо, как прилив, заполняя его собой до самого предела. Боль — острая, жгучая — смешалась с чувством такой немыслимой, всепоглощающей наполненности, что Бэкхён вскрикнул, впиваясь ногтями в спину Чанёля, но не отталкивая, а притягивая, пригвождая к себе. Они стали одним целым. И когда Чанёль начал двигаться, сначала задавая медленный, глубокий ритм, мир для Бэкхёна сузился до этого тепла внутри, до этого веса сверху, до этого влажного шёпота своего же имени у самого уха. Они не разговаривали. Их тела вели диалог: стонами, которые становились всё громче, всё менее сдержанными; синхронным, сбившимся дыханием; цепкими, впивающимися пальцами; влажными, жадными поцелуями, которые уже не имели формы, а были просто обменом дыханием, слюной, самими собой. Бэкхён обвил ногами бёдра Чанёля, принимая глубже, поднимаясь навстречу каждому толчку, требуя больше, быстрее, сильнее. — Я… Чанёль-а… — начало вырываться у Бэкхёна, его тело напряглось, выгнулось в идеальной, предоргазменной дуге. Чанёль почувствовал это, последние нити контроля лопнули. Он ускорился, одна рука вцепилась в бедро Бэкхёна, другая обхватила его член, и через несколько отчаянных, глубоких толчков они кончили почти одновременно. Бэкхён — с тихим, сдавленным воплем, запрокинув голову, Чанёль — с глухим, гортанным рыком, уткнувшись лицом в его шею, заполняя его изнутри тёплой, живой волной. Они рухнули на простыни, обмякшие, слипшиеся, бездыханные. Мир медленно возвращался: далёкий шум за окном, их запах, липкость на коже, тяжёлое, выравнивающееся дыхание. Бэкхён первым нарушил тишину. Его голос был хриплым, разбитым, удивлённым до глубины души. — Это было… — Чанёль замер, боясь услышать конец фразы. Сожаление. Ужас. Отвращение. — …совершенно иначе, — выдохнул Бэкхён и, повернувшись к нему, коснулся его губ своими — нежно, исследующе, как бы проверяя, реально ли это. — И… чертовски… правильно. Этот тихий, неуверенный, но абсолютно искренний поцелуй и это слово — «правильно» — ударили Чанёля сильнее любого оргазма. Он понял, что все его шутки, вся эта долгая, мучительная игра были дорогой к вот этому. К этому миру. К этой тишине после бури. К этому человеку, который сейчас лежал, прижавшись к нему, не как трофей, а как часть его самого. Он устало улыбнулся, не в силах сдержать это, и притянул Бэкхёна ближе, к своему сердцу, которое всё ещё бешено колотилось. — Я же говорил, что будет хорошо, — пробормотал он, проводя рукой по его мокрым от пота волосам. Они лежали, прижавшись друг к другу, и слушали, как их сердца постепенно успокаиваются, входят в один, ленивый ритм. Война закончилась. Не победой или поражением, а превращением во что-то иное. И оба ещё не знали, что это. Но они знали, что назад — в ту комнату, где они были врагами, — пути больше нет.

***

Через пару часов Бэкхён проснулся первым. Сквозь неплотно задёрнутые шторы пробивался уже не утренний, а яркий дневной свет. Тело ломило приятной, тягучей тяжестью. Каждая мышца помнила то, что было утром — каждое прикосновение, каждое движение, каждый сдавленный стон, который он теперь не мог забрать обратно. Рядом, под одним одеялом, посапывал Чанёль. Его лицо во сне было расслабленным, почти детским — никакой наглой ухмылки, никакого прожигающего взгляда. Просто веснушки, растрёпанные красные волосы и приоткрытые губы. Бэкхён смотрел на него и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое, липкое, пугающе огромное. Оно поднималось откуда-то из груди, сжимало горло, мешало дышать. Это что вообще такое? Он знал ответ. Просто не хотел себе признаваться. Осторожно, стараясь не разбудить, он выбрался из кровати. Нашёл на полке футболку. Джинсы, кроссовки, телефон. Всё на автомате, как в тумане. Он посмотрел на часы. Было около полудня. Он пропустил только одну пару, на остальные еще можно успеть. Сбежать, — подсказал внутренний голос. — Сейчас, пока он не проснулся. Пока не увидел твои глаза. Пока не спросил ничего. Он тихо, почти не дыша, подошёл к двери. Обернулся на секунду. Чанёль спал, раскинув руку на его половину кровати — туда, где только что лежал Бэкхён. Искал его даже во сне. Бэкхён испугался. Не Чанёля. Не того, что было между ними. А того, что творилось внутри него самого. Этой тёплой, разливающейся по груди волны, от которой перехватывало дыхание. Этого желания подойти, прижаться, спрятать лицо в его плече и больше никогда не убегать. Он выскользнул из комнаты. Сбежал. Снова. Как трус.

***

В универе он прятался весь день. Перебежками, закоулками, лишь бы не столкнуться. Он чувствовал себя загнанным зверем — не потому, что за ним охотились, а потому, что не мог больше выносить самого себя. Каждый раз, когда вдалеке мелькала красноволосая макушка, сердце ухало вниз, и Бэкхён нырял в ближайший поворот. Он не ел, не пил, не разговаривал. Просто бродил по коридорам, как тень, надеясь, что день закончится быстрее. Идиот. Трус. Что ты делаешь?

***

Когда Чанёль наконец проснулся, то понял, что Бэкхён сбежал. Он открыл глаза — и рядом никого. Подушка Бэкхёна хранила вмятину от головы, но сам Бэкхён исчез. Без записки. Без сообщения. Без намёка. Чанёль сел на кровати, сжимая край простыни, и несколько секунд просто смотрел в пустоту. Потом внутри что-то щёлкнуло. Не боль. Не обида. Злость. Холодная, ясная, как лезвие. Ты не имеешь права. Не после того, что было. Не после того, как сказал «правильно». Он быстро оделся, сунул телефон в карман и вышел. Всю дорогу до университета он повторял себе: найдёт. Схватит. Заставит говорить. Даже если придётся припереть к стене. В коридоре он заметил его сразу — Бэкхён вынырнул из-за угла, увидел его, побледнел и резко сменил траекторию, почти бегом направляясь к выходу. Нет. Так не пойдёт. Ты не сбежишь. Не после вчерашнего. Не после всего. — Нам нужно поговорить, — его низкий бас прозвучал прямо над ухом Бэкхёна, а сильная рука уже обхватила его запястье таким захватом, который не оставлял сомнений в серьёзности намерений. Бэкхён вздрогнул, попытался вырваться, но Чанёль тащил его с такой целеустремлённостью, что тот чуть не скользил по плитке. Толпа студентов, привыкшая к этим стычкам, лишь расступалась, как вода перед носом корабля. Они снова оказались в подсобке. Дверь захлопнулась с тем же зловещим скрипом. Чанёль, недолго думая, прижал Бэкхёна к двери и поцеловал. Коротко, но глубоко, как ставят печать. Как будто ставя точку. Потом отстранился, смотря прямо в глаза, ища в них ответ. — Я бы хотел обсудить наши отношения, — сказал он ещё тише, и снова поцеловал, уже дольше, пытаясь в этом поцелуе передать всё, что не умел сказать словами: страх потерять, надежду, это всепоглощающее желание. Бэкхён на мгновение поддался, его губы размякли в ответ, но затем он отстранился, отводя взгляд. Его щёки пылали. — А я думал, всё мы уже разъяснили… тогда, — пробормотал он, и его голос звучал хрипловато. Но в его тоне не было прежней злости. Была неловкость, смущение и какая-то растерянная уязвимость. — А я думал, что ты натурал, — парировал Чанёль, отстраняясь чуть дальше и приподняв правую бровь с видом ложного безразличия, за которым скрывалась пропасть тревоги. Он играл ва-банк. Бэкхён взглянул на него, и в его глазах мелькнула знакомая искорка — не гнева, а вызова. Того самого вызова, что был в его крике «трахни меня». Он потянул Чанёля за ворот футболки и сам поцеловал его. Страстно, безо всякой робости, завладевая его ртом так, что у Чанёля перехватило дыхание. Этот жест был не просто ответом. Это был зелёный свет. Мандат на всё. Немое «да». Но когда Чанёль потянулся к нему снова, Бэкхён вдруг отдёрнулся. Резко, будто обжёгся. — Нет, — выдохнул он, отступая к двери. Его рука уже нашаривала ручку. — Не сейчас. Я не могу… Я… Он хотел сказать что-то ещё — «мне нужно подумать», «это слишком быстро», «я не готов», — но слова застревали в горле. Паника поднималась откуда-то из груди, знакомая, липкая. Та самая паника, которая заставляла его сбегать каждый раз, когда что-то становилось слишком реальным. Он дёрнул ручку. Дверь приоткрылась на несколько сантиметров. Но Чанёль оказался быстрее. Он не стал хватать его за руку, не стал прижимать обратно. Он просто шагнул вперёд и ладонью — спокойно, почти лениво — прихлопнул дверь обратно. Щёлкнул замок. — Не надо, — сказал он тихо. Не просьба. Не приказ. Констатация факта. Бэкхён замер, уставившись на его руку, распластанную на деревянной панели прямо у его виска. — Чанёль… — начал он, и голос его дрогнул. — Ты уже сбежал сегодня один раз, — перебил Чанёль. В его голосе не было злости. Была усталая, твёрдая решимость. — Я проснулся — тебя нет. Я искал тебя полдня. Ты прятался от меня, как… — он запнулся, подбирая слово, — как ребёнок, который боится темноты. А я не темнота, Бэкхён. Я — это я. Тот же самый, кто был с тобой сегодня утром. Кто держал тебя, когда ты дрожал. Кто слышал, как ты сказал «правильно». Бэкхён молчал. Его дыхание было прерывистым, но он не пытался больше открыть дверь. — Я не буду тебя ни к чему принуждать, — продолжил Чанёль, опуская руку. Теперь они стояли просто близко, без барьеров. — Но и сбегать больше не дам. Мы поговорим. Не сейчас — так через час. Не через час — так завтра. Но ты перестанешь прятаться. Договорились? Он смотрел прямо в глаза, и в его взгляде не было ни угрозы, ни жалости. Было обещание. И вопрос. Бэкхён сглотнул. Горло пересохло. Внутри всё кричало «сбеги, пока можешь», но ноги не слушались. Или слушались, но не его. — Договорились, — выдохнул он наконец. Так тихо, что Чанёль прочитал это скорее по губам, чем услышал. И тогда Чанёль улыбнулся. Не победно. Облегчённо. — Тогда, — сказал он, снова сокращая расстояние, — может, договоримся и обо всём остальном? Бэкхён фыркнул — нервно — но не отстранился. — Ты невыносим, — прошептал он в губы Чанёлю, когда тот снова поцеловал его. На этот раз мягче. Терпеливее. — А если ты сбежишь ещё раз — я привяжу тебя к кровати, — так же тихо ответил Чанёль, и было непонятно, шутит он или нет. — Угрожаешь? — Обещаю. Бэкхён хотел сказать что-то едкое, но вместо этого рассмеялся. Коротко, удивлённо — и сам испугался этого смеха. Но Чанёль поймал его губы снова, и смех превратился во вздох, а вздох — в стон, когда руки Чанёля скользнули под его футболку. Когда они наконец разъединились, чтобы перевести дух, воздух между ними снова накалился, но теперь это был жар взаимного понимания, а не вражды. Бэкхён, тяжело дыша, смотрел на него, и на его щеках горел тот самый смущённый румянец, который сводил Чанёля с ума и говорил больше любых слов. — Только для тебя, Пак Чанёль, — выдохнул Бэкхён, и его губы растянулись в хитрой улыбке, — я готов быть… кем угодно. Понял? Эти слова ударили Чанёля сильнее любого поцелуя. Они сняли последний, давивший камень с его души. Он прижал ладони к хрупким запястьям Бэкхёна, прижимая их к двери, и снова пошёл мокрыми, жадными, но теперь уже уверенными поцелуями по его шее, оставляя новые метки рядом со вчерашними, ухмыляясь своей работе. Бэкхён откинул голову, подставляя шею, и застонал — тихо, но уже не сдерживаясь, хотя за дверью могли быть люди. — Не сдерживай себя, — прошептал Чанёль своим бархатным, тёплым басом прямо в дрожащее ухо. — Я хочу тебя слышать. Всегда. И Бэкхён, содрогаясь от прикосновений и этих слов, понял, что сбежать уже не получится. Да и… не хотелось. Одежда снова оказалась помехой, и они, в спешке и взаимном нетерпении, сбросили её, уже не стесняясь, в углу тесной подсобки. Воздух стал густым, сладким. Чанёль развернул Бэкхёна лицом к двери, и тот, понимая, что будет, лишь глубже упёрся ладонями в шершавое дерево, выгибая спину в немом, отчаянном приглашении, где не было ни капли неуверенности. Подготовка была быстрой, скорее символической. Утреннее ещё не до конца стёрлось из тела Бэкхёна, мышцы помнили и поддавались легче, без того болезненного сопротивления, что было в первый раз. Когда Чанёль вошёл, они оба застонали в унисон — один от невыносимой, желанной тесноты и жара, другой — от боли, почти мгновенно растворяющейся в привычном, пьянящем, всепоглощающем удовольствии. Бэкхён откинул голову назад, ударяясь затылком о плечо Чанёля, и выдохнул: — Чёрт… лучше, чем утром… — Это только начало, — хрипло пообещал Чанёль, начиная движение. Не было игры в охотника и добычу. Было единство. Движения были резкими, отчаянными, продиктованными не стратегией, а чистой, животной потребностью слиться воедино, стереть последние границы. Стоны, приглушённые близостью стен, шёпот имён, запах их общих усилий — всё смешалось в один первобытный, прекрасный гимн взаимному обладанию. Они двигались в одном ритме, дышали в унисон, и мир сузился до этой пыльной комнаты, до этого тела в его руках. И когда волна накрыла их, когда всё внутри Бэкхёна сжалось в яркой, ослепительной вспышке, Чанёль, изливаясь глубоко внутри, прижался губами к влажной, солёной от пота коже между его лопатками. И в самый пик, в ту секунду полного, абсолютного самоотречения, он выдохнул прямо на кожу, так тихо, что это было скорее тёплым дуновением и движением губ, чем звуком. — Люблю тебя… Он не думал, что Бэкхён услышит сквозь звон в ушах и гул собственной крови. Но тело под ним вздрогнуло, не от оргазма, а от чего-то другого. Сильнее, глубже. Как от удара током. Чанёль медленно вышел, поймал обмякшее, дрожащее тело Бэкхёна, которое вот-вот рухнуло бы на пол, и прижал к своей груди, разворачивая к себе. Он смотрел прямо в его широко раскрытые, потрясённые, ещё не сфокусированные глаза. В них читался не просто финал страсти, а глубокий, лишающий дара речи шок. — Что? — выдохнул Бэкхён, его голос был хриплым, сломанным. Он попытался отстраниться, но слабость и остаточные судороги удовольствия подкосили его ноги, и он лишь беспомощно повис в объятиях Чана. — Что… что ты сказал? Чанёль не отпускал его. Его собственные руки дрожали, но взгляд был непоколебимо серьёзным, почти испуганным от содеянного — он сказал это. Вслух. — Я люблю тебя, — повторил он громко, чётко, отчеканивая каждое слово, не отводя взгляда ни на секунду. — Слышишь? Я люблю тебя, Бён Бэкхён. Я, кажется, всегда это знал. С того самого дня, когда ты ввалился мокрый после дождя, а моё сердце колотилось так, будто хотело выпрыгнуть и остаться рядом с твоим… Всё это время. Все эти дурацкие шутки, всё это… это был просто кривой, идиотский способ сказать то, чего я сам боялся. Он сделал паузу, сглотнув ком в горле. В его голосе, всегда таком уверенном, прозвучала настоящая, обнажённая, почти детская уязвимость. — Прости. Прости, что делал тебе больно. Что запугал. Что вёл себя как последний кретин. Я не знаю… — он замолчал, и его взгляд стал умоляющим, полным страха перед отказом, — я не знаю, есть ли во мне что-то, что ты мог бы… что ты захочешь… Но я буду стараться. Только… не исчезай. Хорошо? Бэкхён смотрел на него, и его лицо совершило целое путешествие: от оглушённого шока, через сметённое волной смущение, к какой-то нежной, почти умилённой, но всё ещё растерянной досаде. — Пак Чанёль, — начал он, и голос его дрогнул, срываясь на самой что ни на есть обидной, детской ноте. — Ты… ты лопоухий, бестолковый, ослеплённый болван! — он ткнул пальцем в его грудь, но без силы. — Как бы я тебе позволил… всё это… если бы не… не… Он замялся, отвернулся, и его щёки, шея, уши — всё запылало таким алым, смущённым огнём, что, казалось, можно было обжечься. Он не мог выдержать этот прямой, любящий взгляд. — Ты мне нравишься, — выдохнул он в пол, слова были едва слышны. — До чёртиков. До потери пульса. И… — он поднял на Пака глаза, и в них, сквозь смущение, пробилась такая беззащитная, сияющая нежность, что у того сердце совершило кульбит, — кажется, я тебя тоже люблю. Дурак несусветный. Улыбка, расцветшая на лице Чанёля, была ослепительной. Широкая, искренняя, неуклюжая от счастья, со всеми тридцатью двумя зубами на показ. Он не просто ликовал — он светился. Он обхватил Бэкхёна, поднял на несколько сантиметров от пола, получив слабый возмущённый писк, и прижал к себе так крепко, что затрещали рёбра, смеясь тихим, счастливым, немного истеричным смехом прямо ему в растрёпанные волосы. — Ты слышал? Ты САМ сказал! — бормотал он, не в силах остановиться. — Заткнись, — прошипел Бэкхён в его плечо, но обнимал его в ответ не менее крепко. — Ты мне поможешь дотащиться? А то ноги не слушаются… — начал было Бэкхён, когда их немного отпустила эйфория. — Куда угодно, — перебил его Чанёль, целуя в висок. — Но сначала — одежда. А то в чём мы есть, нас точно выставят. Они оделись, приводя себя в более-менее человеческий вид, но скрыть было нельзя: растрёпанные волосы, сияющие глаза у Бэкхёна и этот глупый, непреходящий довольный блеск на обоих лицах. Они вышли в коридор и, по старой привычке, отпрянули друг от друга, увидев кого-то в коридоре. Однако их плечи теперь соприкасались постоянно, а между ними висела такая плотная, счастливая аура, что её можно было пощупать.

***

Когда их спрашивали, где они пропадали, они хором, с одинаковыми невинными лицами, ссылались на «больной живот Бэкхёна». Все поверили. Ну, почти все. Только Лухан, проходя мимо, остановил на них свой проницательный, полный плохо скрытого веселья взгляд и пробормотал так, чтобы они оба точно расслышали: — Значит, диагноз подтвердился. И лечение, я смотрю, прошло… очень интенсивно. Поздравляю с выздоровлением, пациент. Бэкхён покраснел до корней волос и спрятал лицо в плече Чанёля, а тот лишь рассмеялся, звонко и без тени смущения, и потрепал его по затылку. — Ага, спасибо, доктор. Рецидивов, надеюсь, не будет. Ложь перед миром ещё была нужна. Но ложь друг перед другом — эта необходимость отпала. И в этом была самая сладкая, самая новая свобода.

***

Жизнь после Большого Разговора обрела новое, странное равновесие. Оно балансировало где-то между одуряющим счастьем и постоянной, щекочущей нервы необходимостью скрывать целый вулкан под тонкой коркой обыденности. Было у них и своё, отдельное, воспоминание, которое Бэкхён никогда никому не расскажет. Через пару дней после той подсобки Чанёль, помня о фразе Бэкхёна «пришивать будешь сам», достал иголку с нитками и сел за стол. Рубашка — та самая, с оторванными пуговицами — лежала перед ним. Бэкхён делал вид, что читает конспект, но краем глаза наблюдал. Зрелище было уморительным. Громадный Чанёль с его медвежьими лапами пытался продеть нитку в игольное ушко. Язык высунут от усердия, брови сведены к переносице. Он пыхтел, ругался сквозь зубы, но не сдавался. — Ты бы ещё зубами попробовал, — не удержался Бэкхён. — Заткнись, — буркнул Чанёль, не поднимая головы. — Я обещал. И Бэкхён заткнулся. Потому что это «я обещал» сказало больше, чем любые громкие слова. Когда первая пуговица была пришита — криво, нелепо, толстыми стежками, — Чанёль довольно выдохнул и по случайности уколол палец. Выступила маленькая алая капля. Он хотел сунуть палец в рот, чтобы остановить кровь, но Бэкхён вдруг оказался рядом. Раньше, чем Чанёль успел сообразить, старший перехватил его руку, поднёс к своему лицу и… лизнул. Прямо ранку. Медленно, с каким-то странным, сосредоточенным выражением, от которого у Чанёля потемнело в глазах. — Ты… — только и выдохнул он. — Что? — Бэкхён отдёрнул руку, и его щёки мгновенно залились алым. — Ты сам виноват. Нечего тут кровью истекать над моей рубашкой. И вообще, это гигиенично. Слюна дезинфицирует. — Слюна, говоришь? — Чанёль медленно, очень медленно улыбнулся. — А давай проверим, насколько она дезинфицирует? Он поднялся, и Бэкхён, поняв, что сейчас будет, попытался отскочить, но не успел. Чанёль завалил его прямо на кровать, поверх разложенной рубашки, иголок и ниток. Бэкхён пискнул, упёрся ладонями в его грудь, но сопротивлялся уже для вида, без огня. — Пуговицы… — выдохнул он между поцелуями, — дурак… не дошил… — Потом, — хрипло пообещал Чанёль прямо ему в губы. — Сначала — дезинфекция. Пуговицы он так и не пришил до конца. Четыре из шести — кривые, страшные, но держались. Рубашку Бэкхён всё равно больше не надел. Он повесил её в шкаф на видное место, как знамя странной победы. Каждый раз, открывая дверцу, он видел эти уродливые, трогательные стежки — и уголки его губ непроизвольно ползли вверх. Это была его маленькая, личная победа: заставить этого громилу взять в руки иголку. И доказательство того, что Чанёль может быть не только упёртым и настырным, но и… внимательным к обещаниям.

***

В университете они стали виртуозным дуэтом притворщиков. Днём они были Пак Чанёль и Бён Бэкхён: неразлучные друзья и соседи. Чанёль всё так же шутил, но его шутки сменили вектор. Теперь он подкалывал Бэкхёна за сонливость на парах, за его маниакальную педантичность в конспектах, за то, что тот ворчал на его вечно растрёпанную, алую макушку. Никаких намёков. Никаких старых, больных тем. Это была кристально чистая, светлая дружба — для посторонних глаз. Они сидели рядом на лекциях, ходили в столовую, спорили о пустяках. И только взгляды, которые они украдкой бросали друг на друга — быстрые, тёплые, прожигающие, — да случайные, затягивающиеся на секунду дольше положенного прикосновения руки к плечу или колена к колену, говорили о совершенно другом. Под столом на лекциях рука Чанёля регулярно оказывалась на колене Бэкхёна. Нежно, почти невесомо. Бэкхён каждый раз вздрагивал, бросал на него яростный взгляд, который должен был означать «убери немедленно», но Чанёль лишь ухмылялся и не убирал. А Бэкхён… не убирал его руку сам. Только сжимал зубы и делал вид, что сосредоточен на записях, пока сердце колотилось где-то в горле. — Ты специально это делаешь? — прошипел как-то Бэкхён, когда Чанёль «случайно» коснулся его поясницы в очереди в столовую. — Что именно? — невинно захлопал ресницами тот. — Ты знаешь что. — Не знаю. Расскажи. Бэкхён промолчал, потому что ответ значил бы слишком много. А Чанёль улыбнулся той самой своей хитрой улыбкой и сделал вид, что ничего не было.

***

У них появилась универсальная отмазка — «больной живот Бэкхёна» — на все случаи жизни. Если они опаздывали, исчезали вместе или возвращались откуда-то с сияющим, чуть запыхавшимся видом — виноват был «желудок». Профессора и одногруппники кивали с пониманием, советовали диету, а Бэкхён божился, что уже лечится. Лухан, слыша это, только качал головой и вздыхал с преувеличенной, театральной жалостью: — Бедняга, какой мучительный у тебя, однако, недуг. Хронический и, я смотрю, очень заразный. Чанёль, ты бы поосторожнее, а то тоже подхватишь. — Уже, — серьёзно кивал Чанёль. — Симптомы налицо: тяга к определённому человеку, потеря аппетита к учёбе, учащённое сердцебиение. Бэкхён пихал его локтем, а Лухан смеялся: — Лечиться уже бесполезно. — Зато приятно, — парировал Чанёль, и Бэкхён покраснел до корней волос, делая вид, что его здесь нет.

***

Их ночные ритуалы стали священными и неизменными. Чанёль, как большой, настойчивый щенок, требовал внимания, тычась носом в шею Бэкхёна, обвивая его талию, пока тот пытался дочитать конспект. Бэкхён ворчал, отпихивал его, но в итоге всегда откладывал учебник в сторону с глухим стуком, позволяя себя обнимать. Их разговоры в темноте были тихими, прерывистыми и о самом простом: о глупом преподавателе, о надоедливом одногруппнике, о том, что завтра на завтрак. И о том, как дико, до головокружения, они устали притворяться. — Надоело, — как-то раз, уже на грани сна, пробормотал Бэкхён, уткнувшись лицом в тёплую, знакомую впадину между ключиц Чанёля. — Что именно? — спросил Чанёль, проводя пальцами по его позвоночнику. — Всё. Улыбаться, когда внутри всё переворачивается от желания просто повернуться и поцеловать тебя. Делать вид, что мне просто холодно или неудобно, когда ты берёшь меня за руку под столом. Слушать, как Сехун с придыханием спрашивает, не нужны ли мне «особые таблетки для желудка». Всё это лицемерие. Чанёль рассмеялся, и смех его гудел, как отдалённый гром, у Бэкхёна прямо под ухом. — А давай завтра, — прошептал он, приближая губы к его виску, — я сделаю вид, что я тоже этот вирус прихватил, и мы не пойдём на пары? — А куда? — Бэкхён приоткрыл один глаз. — Не знаю. В кино. В парк. Просто побродим по улицам, держась за руки. Как нормальные люди на самом обычном свидании. Бэкхён помолчал, впитывая тепло и этот образ, а потом кивнул, теребя мягкую ткань майки Чанёля. — Давай. Только если кто-то спросит — у тебя тот же штамм. Очень заразный.

***

На следующий день они, как и договаривались, собрались прогуляться. Чанёль вышел раньше, сказал, что ему нужно сделать кое-что важное. Бэкхён, вздохнув, ждал его уже у входа в парк, засунув руки в карманы и делая вид, что его не продувает ветер. Чанёль же рванул в цветочный магазин на соседней улице так быстро, будто за ним гнались. Он понятия не имел, что брать. Розы — слишком пафосно. Лилии — пахнут резко, Бэкхён не любит. Герберы — слишком просто, как для школьницы. Он топтался у витрины, хмурясь и вздыхая, пока продавщица не выглянула из-за прилавка. — Что-то подсказать? — Мне… — Чанёль замялся, чувствуя, как уши начинают гореть. — Мне нужны цветы. Для одного человека. — На праздник? — спросила продавщица с доброй улыбкой. — Нет, — Чанёль покачал головой и, сам удивившись своей смелости, добавил: — Просто так. Продавщица понимающе кивнула и протянула ему букет белых хризантем. Скромных, тихих, но красивых. — Для «просто так» это самый лучший вариант, — сказала она. — Идите, он заждался уже. Чанёль расплатился, выскочил из магазина и почти побежал в парк. Бэкхён стоял там, немного замёрзший, с покрасневшим носом, и уже открывал рот, чтобы сказать что-то едкое про «долго же ты, черепаха». Но не сказал. Потому что увидел цветы. — Это… — он моргнул, и его щёки мгновенно порозовели. — Это мне? — А кому ещё? — буркнул Чанёль, суя букет ему в руки и пряча взгляд. — Не каждый день у меня свидания. Бэкхён смотрел на хризантемы. Белые, свежие, с тонким, чуть горьковатым запахом. — Ты идиот, — сказал он тихо. — Знаю, — легко согласился Чанёль. — Красивый идиот, — добавил Бэкхён, поднимая глаза. И улыбнулся — той самой, редкой улыбкой, без колючек, без защиты. Чанёль выдохнул — кажется, он всё сделал правильно. — Пойдём, — он протянул руку. — А то цветы замёрзнут. Бэкхён взял его ладонь. Спрятал пальцы в его огромную, тёплую руку и не отпускал, пока они бродили по парку, а потом по городу, и даже когда зашли в кафе пить кофе. Он так и нёс букет с собой, и люди на них оборачивались — не потому, что двое парней держались за руки, а потому, что они выглядели слишком счастливыми для обычного дня. Они чувствовали себя заговорщиками, строившими свой собственный, хрупкий и прекрасный мирок посреди большого, не всегда понимающего мира. И в этой тайне была своя, особая, щекочущая прелесть. Своя острота и своя сладость. Они знали, что так не может длиться вечно. Рано или поздно кто-то заметит слишком долгий взгляд. Кто-то поймёт, почему они всегда уходят вместе. Кто-то догадается, что «больной желудок» — это шифр для чего-то совершенно другого. Но пока что — пока что это было идеально. Потому что Чанёль оставался наглым, а Бэкхён — колючим. Потому что они всё ещё спорили, всё ещё огрызались, всё ещё делали вид, что их вечерние объятия — просто «так удобнее». Потому что каждый день был маленькой битвой — кто кого переупрямит, кто кого пересмотрит, кто первый признается в чём-то новом, даже не словами, а действием. И эта игра им обоим нравилась. Может быть, даже больше, чем если бы всё было просто и легко.

***

Однажды вечером в их комнату, словно заряженный вихрь беззаботности, ворвались Тао и Крис — та самая легендарная пара, с неловкой истории о которой когда-то и начался весь этот безумный карточный домик под названием «дружба». Они принесли пиццу и какой-то ядерно-зелёный энергетик для Чанёля «на восстановление душевных сил». Бэкхён, услышав голос Криса за дверью, внутренне съёжился — по старой, изживающей себя привычке. Но когда дверь распахнулась, он увидел не того самоуверенного капитана команды, а просто Криса — улыбающегося, с коробкой пиццы в руках и совершенно открытым, дружелюбным взглядом. — Расслабься, приятель, — сказал Крис своей обезоруживающе простой, без намёков улыбкой, словно читая его мысли. — Вода давно под мостом. И вообще, — он подмигнул. И как-то само собой, невероятно легко, вышло, что они вчетвером расселись на полу, разложив еду на низком столике, и погрузились в какую-то безумно азартную и совершенно нелепую настольную игру, которую притащил Тао. Воздух наполнился криками, смехом, запахом расплавленного сыра и тем особенным теплом, которое бывает только в компании, где можно быть собой. Чанёль, естественно, с первого хода попытался жульничать. Крис и Тао с лёгкостью, почти синхронно, его раскусили, поднимая шумное возмущение. — Ты серьёзно? — возмутился Тао, тыча пальцем в карту, которую Чанёль явно припрятал в рукаве. — Мы все видели! — Ничего вы не видели, — нагло улыбнулся Чанёль. — Доказательств нет. — Да какие тебе доказательства, ты даже не спрятал нормально! — Крис схватил его за руку и вытряхнул улику на стол. Бэкхён, сидя плечом к плечу с Чанёлем, изредка пинал его ногой под столом за особо наглые попытки, но сам ловил себя на мысли, что смеётся. Искренне. Громко. Без намёка на ту старую, едкую неловкость. Он смотрел, как Чанёль азартно спорит с Крисом о правилах, размахивая руками, как Тао заливается своим звонким смехом, и в какой-то момент осознал: страх и стыд того дня в раздевалке окончательно растворились. Они не испарились — они превратились в историю. Неловкую, смешную, человеческую. И больше не болезненную. Просто часть их общей, уже такой длинной дороги. Лухан заглянул позже — за своей книгой, которую забыл в прошлый раз. Увидел эту картину: четверо парней, кричащих над игровым полем, пустые банки, разбросанные карты, Бэкхёна, который пытается отобрать у Чанёля телефон, потому что тот снова лезет в правила, которых не существует. Он ничего не сказал. Никаких «я же говорил», никаких подколов про «больной желудок». Просто сидел и смотрел, как они смеются, и в его глазах светилось что-то тёплое, почти отеческое. Его присутствие — такое спокойное и безоценочно принимающее — было для них молчаливым благословением, незримой печатью одобрения от того, кто в этом мире разбирался лучше многих. Когда все, наконец, разошлись, оставив после себя море мусора, приятную усталость и это тёплое, гудящее чувство правильности, Чанёль обнял Бэкхёна сзади, прижавшись подбородком к его плечу. В комнате пахло пиццей, и тишина после общего гама казалась особенно густой и мирной. — Ничего, что я их пригласил? — тихо спросил Чанёль, и в его голосе сквозила лёгкая, почти неуловимая тревога, остаток старой вины. — Не было тебе… неловко? Не тягостно? Бэкхён обернулся в его объятиях. В полумгле комнаты его глаза блестели спокойно. Он посмотрел Чанёлю прямо в лицо, изучая каждую черту — эти знакомые брови, эту линию губ, которая так часто кривилась в ухмылке. Потом поднялся на цыпочки и поцеловал его. Коротко. Твёрдо. Нежно. — Нет, — сказал он просто, отрываясь. Его голос был ровным и ясным. — Совсем нет. Было… нормально. По-домашнему. И это, пожалуй, было самым главным признанием из всех. «Нормально». «По-домашнему». В этих двух словах заключалось всё: принятие прошлого, мир с настоящим и тихая уверенность в будущем. Их странная, выстраданная, построенная на руинах стыда и агрессии вселенная наконец обрела то, к чему они оба, сами того не сознавая, стремились: устойчивость, тепло и простую, бытовую нормальность. Они нашли свой дом. И он был не в четырёх стенах, а в пространстве между ними, в этом объятии, в этом вкусе пепперони на губах и в знании, что самое неловкое начало может привести к самому твёрдому продолжению.

***

Эпилог. Мысленный. В университете — он все еще тот самый, ничем не примечательный парень, который, как всем казалось, терпеть не мог определенных тем и яро пытался это доказать. Но как говорится, в тихом омуте черти водятся. А в их тихом омуте поселилось что-то гораздо более яркое, шумное и любимое. И Бэкхён, к своему собственному удивлению, не хотел менять это ни на что на свете.