Destiel one string fest.

Он старался. Правда старался. Изо всех сил пытался смотреть на деку, по которой вились языки ало-рыжего пламени с сине-зелеными хвостами, на плавные изгибы корпуса, на вырез рядом с грифом, на чуть дрожащие струны – куда угодно, только не на руки Дженсена Эклза. Красивые сильные пальцы мягко скользили по грифу, зажимая струны на самых нижних ладах, где, казалось бы, и зажимать-то их уже не требуется. Для Миши все, что было ниже трех-четырех верхних ладов, считалось чем-то запредельным, почти невозможным, потому он уязвлено попытался спрятать свои руки в рукава длинного свитера, чтобы не чувствовать себя полным ничтожеством. Если для него гитара была просто странного вида штукой со струнами, то в руках Дженсена она выглядела столь естественно, необыкновенно – будто создана была специально для того, чтобы эти пальцы нежно, почти любовно, трогали гибкие струны, гладили гриф, мягко крутили колки. Инструмент казался живым. Дженсен будто обнимал чувственную, страстную женщину. Вот его левая рука скользнула вверх – пальцы изогнулись под немыслимым для Коллинза углом, легли поверх трех струн, крепко прижав их к порожкам, и медиатор скользнул вниз, извлекая начало мелодии. Миша невольно задержал взгляд на том, как сильные пальцы зажимают несчастный кусочек цветного пластика, не позволяя ему выскользнуть и провалиться в акустическое отверстие в деке. Он бы с радостью посмотрел, как ругающийся Дженсен стал бы его оттуда вынимать. Все, лишь бы отвлечься от этих рук. Эклз нахмурился. Забавная морщинка залегла меж его сведенных бровей, когда он вновь провел медиатором по струнам, вновь поменяв положение пальцев на грифе. Явственнее выступили сухожилия, побелела кожа на костяшках и под ногтями. Кажется, Миша видел, как двигаются фаланги, перестраиваясь в новое положение. Это завораживало. Дженсен отложил медиатор на собственное колено. Пальцы его обхватили верхний колок и стали мягко выкручивать его, натягивая самую тонкую первую струну из шести. Миша невольно подался ближе. Одновременно указательный палец правой руки подцепил эту самую струну, извлекая звук. И так несколько раз. И каждый раз менялась тональность – звук становился все выше и выше, пока удовлетворенный полученным результатом Эклз не отпустил колок. Коллинз вздохнул: это только одна струна из шести. Дженсен поставил средний палец левой руки на пятый лад, отмеченный точкой, зажав вторую струну, остальными надежно и нежно обхватив гриф. Будто сжимал чью-то тонкую шею, но так, чтобы не навредить, не задушить, лишь приласкать, как любовницу. Или любовника. Миша на мгновение прикрыл глаза, пытаясь выгнать подобную чушь из головы. Одновременно подцепив первую и вторую струну пальцами, Эклз забавно склонил голову набок, прислушиваясь к получившемуся звуку. Затем он легким перебором прошелся по ним снова, на этот раз слушая, как звучат эти струны по отдельности. Что-то решив для себя, он перевел сосредоточенный взгляд на голову грифа и медленно повернул второй по счету колок, отвечающий за одноименную струну, а затем вновь провел пальцами по металлическим проволокам. Звуки получились очень и очень схожими, из чего Миша сделал вывод, что настройка первых двух струн прошла успешно. Дженсен провел ногтем среднего пальца по всем струнам разом, получив чистейшее полотно звука, и улыбнулся, вскинув оживленный взгляд на Мишу. Тот разом попытался прервать зрительный контакт, чувствуя себя не в своей тарелке. Эклз пожал плечами и принялся мягко касаться струн пальцами, одновременно скользя второй рукой по грифу. Какофония многих звуков стала складываться в мелодию, однако мятежный взгляд Коллизна вновь метнулся к причудливо изгибающимся над струнами пальцам. Слегка кривоватый мизинец Дженсена то и дело забавно подцеплял нижнюю струну, а большой несколько грубовато скользил с шестой – самой толстой струны – на пятую и обратно. Левая же рука порхала по грифу. То и дело слышался звук скользящего по какой-нибудь струне вверх или вниз пальца – этакий скрип или свист, совершенно не портящий легкую мелодию и даже добавляющий в нее своеобразный цимес. Миша понял, что попал, когда в очередной раз его взгляд остановился на том, как пальцы Дженсена замерли на грифе, поймав очередной звучный аккорд. Ему хотелось сжать эти руки в своих – тонких, холодных, дрожащих от волнения. Может, это и глупо. Может, совсем не по-мужски. Но, черт возьми, так необходимо. Коснуться, впитать их силу, тепло. Даже боль в стертых от струн подушечках казалась бы ему благословением, если бы он мог забрать ее себе. Хотелось, чтобы эти руки также обхватывали его шею, так же сжимали, будто гитарный гриф, чтобы эти пальцы так же перебирали, так же тянули и рвали его тело, его душу, будто звонкие струны. Хотелось стать инструментом в этих руках, наслаждаться их прикосновениями. Хотелось, чтобы его выкрутили, вывернули наизнанку – чтобы Дженсен Эклз поступил с ним так же, как с этими чертовыми блестящими металлическими колками. И потому, будучи не в силах совладать со своим собственным телом и своими мыслями, Миша резко подался вперед, буквально выпав из кресла на пол, ударился коленями, но вклинил свои пальцы между струнами, оборвав мелодию, и скрестил взгляды синих и зеленых глаз. Инструмент жалобно сфальшивил и оборвал свою песню. Воцарилась тишина. Грудь Коллинза тяжело вздымалась. Он стоял на коленях перед человеком, который запросто мог сейчас его оттолкнуть, отпихнуть, отодвинуть. Стоял, будто преклоненный перед божеством грешник. Сектант, слепо верящий лишь в своего Бога. Стоял, слив свои пальцы со струнами, содрав бледную кожу, до побеления вдавив подушечки в шероховатую поверхность дерева, и просто молча смотрел, как удивление в зеленых глазах напротив сменяется сомнением, а после – столь же безмолвным согласием. Приподнявшись, он просто мимолетно коснулся его губ своими, извиняясь за то, что так бессовестно разрушил идиллию мелодии. Будто прервавший молитву еретик, раскаивающийся в своем свершении. И, о чудо, он поувствовал, как рука Дженсена коснулась его щеки, как эти самые дьявольски прекрасные пальцы погладили кожу под левым глазом. Он опустил дрожащие ресницы, выпутал пальцы из переплетения гитарных струн, обхватил лицо сидящего напротив человека руками. Гитара оказалась зажата меж их телами – невольная пленница обстоятельств. Жалобно скрипнули струны, звук этот эхом отдался в широком корпусе и в головах двух самозабвенно целующихся мужчин. И, о Боже, Миша все же ощутил себя дрожащей, готовой вот-вот порваться струной.