I would take my soul instead of yours If I had one

В небольшом помещении, смутно напоминающем жилую комнату, царит непроглядная тьма, и виною тому то ли плотно зашторенная серо-коричневая ткань блэкаут, ревниво скрывающая от назойливого светила, господствующего в свой последний законный час на нежно-розовом небосводе, таинство, происходящее за ее спиной, то ли исходящее от двух изморенных тел темная аура, жадно поглотившая тусклый свет ароматных свечей, уютно разместившихся на прикроватной тумбочке. Благоговейная тишина, обволакивающая сию каморку, была умышленно нарушена хриплым шепотом с привкусом ядовитого намерения поддеть свою жертву. — Каково это, не придерживаться собственному принципу, или на «братьев» твой нарциссизм не распространяется? — не без насмешливых ноток была произнесена фраза, принадлежащая молодому парню с пламенными глазами цвета багровой глади крупнейшего в Китае водного массива, расстилающегося в округе Паньцзинь. Вопрос повис в воздухе. Неясность и растерянность от услышанного облаком сгустились над серой макушкой, озадачив ее хозяина. — Люциус, неподходящее время, ты так не думаешь? — смутившись, обладатель пепельных волос оторвался от бледной груди и перевернулся на спину. Отгородившись невидимой стеной в виде пары сантиментов пустого пространства между их обнаженными телами и набросив маску чванливого приспешника дьявола, Грэй затаил дыхание в ожидании ответа своего любовника. — У любопытства нет представления о времени, — Люциус не посмеет упустить такую возможность, как подразнить своего «серебряного принца», когда они оба настолько опьянены и расслаблены. Нехорошо себя чувствует так называемая «жертва», когда ее насквозь прожигает взгляд, пропитанный одновременно холодной отрешенностью и мальчишеской заинтересованностью, но нет в этих глазах и доли того желания обладать, что переполняет все грейское естество. В такие моменты в нем говорит человек, и, когда демон неистово начинает бить тревогу в напоминании о его истинной сущности, в голове у сероволосого возникает диссонанс: две силы бросаются в кровавую битву за право решать судьбу своего хозяина. Небольшой манипуляции младшего, как совсем невесомое касание желанных длинных пальчиков к его ладони, уже достаточно, чтобы темная сторона сложила свой меч в признании поражения и удалилась, отдав поводья слабой. — Ты же знаешь… — одними губами произнесённая фраза не ускользает от острого слуха и пронзительных кровавых глаз. Уповая на очевидность своего поведения, Асмодеус не испытывает нужды в более подробном ответе. Он не готов попробовать на вкус свое признание, заранее предрекая себе горький осадок во рту. Люциус холоден и недоступен. Он как ветер: совсем рядом. Вздымает седовласые пряди и ласкает оголенные участки кожи, не заботясь о сосуде, покрывающимся стаей мурашек; рождает иллюзию, что, протянув руку, получиться поймать, когда на деле тяжелая конечность упадет, сжимая пустоту. Люциус сконфужен. Слова старшего прозрачной пылью оседают на губах, осушая их влажную поверхность. Минутный порыв поддаться щемящему чувству в груди и смыть с чужого лица эту маску мученика в горячем поцелуе пропал в вырвавшейся фразе: «Хотелось бы услышать, дабы удостовериться в верности моих домыслов». Младший не позволит потонуть своему другу в заблуждениях из нитей ложных чувств. Непреклонность, на данный момент, — его верный собрат, поскольку ситуацию необходимо прояснить. Недомолвки снедают обоих. Закипающая, непонятно откуда взявшаяся злость на хладнокровие Леона, которое совсем некстати, по мнению пепельной макушки, отрезвила застланный пурпурной дымкой разум. Встрепенувшись, в демоне заговорило его Эго: «Нет ничего постыдного в вожделении сладкой плоти, особенно с таким личиком, как у меня, я почти не против. Но нести ответственность за варварское посягательство на мое сердце какого-то смертного не в моих интересах. Более того, людские души не способны на малую привязанность к адскому существу, они ныряют в нее с головой, обрекая себя на мучительную смерть, поскольку беззащитны перед болезненной правдой о невзаимности, что и привело меня к такому специфическому условию при заключении сделки с человеческой расой: не влюбляться в меня. Конечно, это не поможет выбелить мои безвозвратно вымазанные в сере и саже крылышки, но хотя бы даст возможность спокойно выполнить условие контракта. Клиенты — такие слабые существа. Им претит мысль о земных утехах, им даруй вечную любовь и мою свободу. Я — птица неуловимая, — запнувшись на полуслове из-за внезапно сдавившего горло страха, Грей запаниковал, но все равно продолжил свой монолог, но уже на пониженных тонах и с толикой смущения на впалых щеках, — к тому же … влюбленная. Для Него мое негласное правило — пустой звук». Если бы не полуобнажённый, с накинутой на плечи простыней вид озабоченного своим «Я» старшего и его героическое выражение лица в точности, как у древнеримского полководца Юлия Цезаря, Лицус не прыснул бы в кулак и воспринял бы сию тираду серьезно, но… увы и ах! — И это сорвалось с уст демона похоти. Какая ирония! — игривая усмешка исказила красивое лицо обладателя бледно-розовых, как нежные лепестки цветущей японской вишни, локонов. — Ты!!! — Вы!  — Не зазнавайся! Сарказма мне не занимать. У нас с тобой секс и ничего более! — как смеет этот нахальный мальчишка насмехаться над тем, кто старше его, кажется, на целую вечность. — Позволь заметить, что на большее я и не претендую, — Люциус, слегка наклонив голову набок, нарочито медленно прошелся своим острым язычком по нижней губе, и, чуть прокусив нежную кожицу до алой крапинки, вскинул бровь, взывая к огненной натуре Грея. Негоже демону перекрестка и по совместительству главному искусителю в Аду сопли распускать. — Избавь меня и заодно себя от этих нелепых чувств. У меня есть кое-что поинтереснее… — Завидев поселившееся непонимание в глазах напротив, Люциус положил свою ладонь на полувставший орган, при этом не разрывая зрительный контакт. — Да как ты … — от смятия этого бесстыжего личика Грея остановила внезапная вспышка, озарившая на мгновение всю комнату и после погрузившая ее во мрак. Вздыбленные волосы на голове Люциуса воспламенились. Синее пламя медленно простилало себе путь от самых кончиков к макушке, изменяя привычно бело-лилового цвета пряди на кроваво-красные. Неведомая сила придавала его глазам еще более насыщенный оттенок, разрезавший темноту, а на запястье с ювелирной точностью выцарапывала имя его очередного клиента — Чонгук. Асмодеус замер в безмолвии с ладонью у рта. Картина завораживала. — Книга! О Дьявол, кто-то ее нашел …