I would take my soul instead of yours If I had one

«А-а-апчхи…» «Неужто я здесь до вечера», — со всем недовольством, коим может похвастать только этот напыщенный юнец, перебирался Богом забытый шкаф со старинными и, очевидно по покрасневшим глазам и шмыгающему носу, довольно пыльными книгами. На чердаке, куда даже солнце брезгует ступить и шагу, располагалась небольшая библиотека. Помимо необхватного книжного шкафа в пол все здесь было захламлено всевозможными предметами обихода, аккурат упакованными предыдущими хозяевами. Помещение можно было бы справедливо счесть за не самое подходящее место для чтения, если бы не огромное, шарообразной формы окно, выходящее на Север, открывающее ее смотрителю неописуемой красоты взор на заснеженную гущу хвойных деревьев у самого подножья скалистых гор и на необъятное голубое небо. Как бы не обольщала данная обстановка, но быть погребенным под толщей паутины не входило в планы амбициозного художника, особенно в период официальных зимних каникул, которые являются справедливой наградой от всея любимой альма-матер для полуживых мучеников высшего образования, так сказать, особое ознаменование окончания вопиющих испытаний в лице незабвенных свиданий с экзаменаторами. Невысокий кудрявый паренек разместился напротив стеллажа, чьи полки были уставлены разнообразной литературой, коим владельцем является его дедушка. По праву гордится старик своей неповторимой коллекцией редчайших экземпляров; святыня, что перешла ему от прадеда еще в отрочестве, когда только-только познаются все тяготы бытия через призму глубокой авторской мысли. Поскольку исключительно мужчинам семьи Чон позволено было оберегать читальню, старику пришлось изрядно попотеть над вербованием своего безрассудного и упрямого внука. Пускай и с опозданием, но настал черед Чонгука посвятить себя изучению бесценной реликвии предков, что и привело его незаинтересованную персону на этот ветхий чердачок. Но даже в ситуации полного негодования этот сорванец не постеснялся извлечь своеобразную выгоду: по стечению обстоятельств творческая чонгукова душа оказалась на пороге полного исчерпания сил и невозможности креативного подхода к реализации задуманных идей, необходимых для выполнения отведённых на самостоятельное написание ряда работ, поэтому Чонгук, полагаясь на высшие силы, тешит себя надеждой отыскать в этой груде материалов годную вещь для восполнения чаши вдохновения. Чонгук потратил уйму времени на поиски подходящего учебника по живописи. В конечном итоге, терпение неугомонного юноши не выдержало столь бесчувственного к себе отношения и, плюнув напоследок своему хозяину в его чрезмерно дотошную до мелочей душу, малообещающей походкой удалилось восвояси. В последний раз окинув своим придирчивым взглядом верхние стопки книг, многолетние корешки которых изрядно потрепались, Чонгук был уже готов отступиться от своей затеи, как его внимание привлекла невзрачная жестяная коробочка с витиеватыми узорами по бокам. Ослепленный любопытством, присущим крохотным пушистым созданиям, и с каплей неведомого прежде его сердцу опасения, он поддался пьянящему порыву коснуться заветного предмета. К его изумлению, коробочка, которая представлялась как нечто весьма легкое, в руках юного открывателя обрела ощутимую увесистость. Уместившись обратно на дощатых половицах поодаль от всех не представлявших более интереса вещей и затаив дыхание в предвкушении чего-то ранее непостижимого и неизведанного, Чонгук медленно приоткрыл свою находку… * * * «Книга?» Кажется, он ненадолго выпал из реальности, объятый теплыми руками забытья, и пропустил момент изъятия своего загадочного предмета из …. «А где, собственно, ящичек?». Мальчишка лихорадочно стал оглядываться по сторонам в поиске пропажи, но так ничего и не нашел. «Ну во-о-от», — усмехнувшись подобно беспечному сорванцу, тем самым придавая своему разочарованию долю неуместного утрирования, Чонгук взлохматил свои каштановые кудри, вовсю представляя раздосадованного старика: его пронзительный взгляд мудрых глаз, чья морская синена так и норовит удавить своего обидчика хотя бы в темных глубинах подсознания, да полоску плотно сжатых губ в знак невозмутимости и смирения, чтобы уберечь еще совсем «хрупкую» психику его недалекого воспитанника от пары колких фраз, касающихся невнимательности и донельзя абсурдной для его возраста бестолковости. «Пару часов! Я здесь от силы пару часов, и уже умудрился посеять какой-то несомненно важный хлам! Гениально, Чонгук! Потерять что-то, едва вставая с места, можешь только ты», — мальчишка причитал бы вплоть до самых сумерек, только негоже попусту самобичеванию придаваться. — «Коль не час из-за такой оплошности перед старшими краснеть, то следы необходимо разумно заместь», — довольно мурлыча себе под нос излюбленное невесть что собственного сочинения, Чонгук уже собрался было сгрести в охапку небольшую стопку книг, чтобы заполнить пустующее пространство на верхней полке, как обронил все свое добро из-за вмиг сковавшего все тело ужаса… Если исчезновение коробочки с долей вероятности получится истолковать, то вот таинственное появление на ее месте четырех безвестных книг — непосильная задача. Нутром чувствуя неладное, Чонгук медленно попятился назад от массивного «чудовища». Казалось, его одурманивающий запах дубовой древесины усиливался, что отнюдь не успокаивало, напротив: от прежней пытливости не осталось и следа, теперь ему стало откровенно жутко. Похлопав себя по щекам в надежде отогнать нелепое наваждение, он вновь бросил беглый взгляд на злосчастную полку — все те же книги. Немыслимо. Чонгук замер, настороженно прислушиваясь к своему телу. Зябко и сыро. Он молчал. Кажется, и в голове не проронил и слова, страшась потревожить поселившуюся на чердаке угнетающую тишину. Но гулкое биение сердца, что наперекор всем угрозам, возражениям и мольбам своего владельца разбавляло одичалое безмолвие, не позволяя юноше попрощаться с трезвостью мышления. Такое положение вещей не на шутку раззадоривает фантазию, отправляя ее в свободное плаванье меж цветастых картинок в виде несвязных кадров с разнообразными кровавыми сценами из фильмов, известных своей жестокостью среди почитателей подобного кинематографического жанра, где аналогичное затишье знаменует о надвигающейся на второстепенных персонажей, слегка подуставших от своей несправедливой участи, неминуемой беде. И обличать себя в мантию главного героя — абсурдно. Чонгук свыкся с «костюмом» дерева еще в далеком прошлом, в его-то положении… Еще совсем немного, и Чонгук лишится рассудка. Теперь ему чудится легкое дуновение теплого ветерка-проказника, что задался целью взлохматить непослушный волос… Неслыханное чудодейство! В доме-то заперто каждое оконце… Секунда. Две. И невесомое прикосновение прохладных пальчиков к его подрагивающим влажным ладошкам. Такое, бесспорно, обескураживает, обездвиживает… Мальчишка скован и обессилен, даже дышать не представляется возможным. Легкие на мгновение опалило огнем, принося в след за иллюзорным ожогом нестерпимую боль. Совсем близко, кажется, у самого затылка раздался чей-то шепот: «Ну же… Выдохни!» Неестественная бледность поселилась на молодом лице, придавая его миндальным глазам эстетическую выразительность, а губам — нездоровую вялость. Быть может, он придался сладкой дреме, и все это не взаправду? Ни в коем случае! Определенно ложное предположение. Сегодня он бодр как никогда, и припасть к рукам божества сна, самому того не заметив — смехотворно. Его глаз не коснулась облачная пелена, не заполонила взор ирреальностью событий. И этот голос не порождение воображения. Он прозвучал наяву. И ощущение горячего дыхания, ласкающего его бледную шею, так же реально, оно согревает продрогшую кожу фантомным «поцелуем». Впрочем, этот шепот словно выдумка подсознания, стирающая границу между явственностью и грезой, из-за чего так плутают мысли; недосягаемый образ прекрасного из сновидений, рождаемых истинным творцом искусства; как шум осенней листвы, страшащейся сорваться, потерять опору из прочных ветвей и опасть наземь, пропасть в объятьях безжизненной темноты, и будто… шелест страниц, поддетых порывом ветра… «Страниц?», — Чонгук резко обернулся в надежде опровергнуть свое «нездоровое» предположение, но так и опешил от представшей перед ним картины, отчаянно глотая спертый воздух. Ни души. Лишь… книга. Раскрытая книга. Толком не успев надышаться, мальчишка зашелся сухим кашлем. Грудь изнывала от щемящей боли, но так ли вселяют ужас физические страдания, когда он на грани безумия. Поэтому, немного повременив, в попытке разгрести груды мусора из собственных мыслей и вселить в свое сердце долю отваги, присущей всем взбалмошным соискателям приключений, Чонгук осторожно приблизился к бумажной диковине. Пожелтевших страниц еще не коснулась рука мастера, не исписала чернильным пером, не увековечила свои письмена на пустых листах, источающих чадный запах нетронутого пергамента. Художнику бы скорежиться в приступе крайнего отвращения и отшатнуться от скверны, ведь чутье вам не абы что. Но вместо этого, отмахнувшись от навязчивой идеи бросить все и умчаться от греха подальше, Чонгук как завороженный потянулся навстречу своей роковой судьбе.