Музыкальный сборник

Мы бродячие артисты, Мы в дороге день за днем. И фургончик в поле чистом, Это наш привычный дом. Мы великие таланты, Но понятны и просты. Мы певцы и музыканты, Акробаты и шуты.

Городок Верескова Благодать пребывал в радостном возбуждении. Наступало долгожданное время. Начало лета, Летний фестиваль — и приезд цветных фургончиков странствующих артистов. Потешные выступления, музыка и танцы. Для более практичных тоже плюс: ярмарка и новости из самых отдалённых районов, возможность прикупить что-нибудь полезное (артисты иногда прихватывали что-нибудь не слишком объёмное, те же семена или небольшие поделки) или сбыть своё. Не зря городок так назывался. И не зря он, хоть и маленький, но зажиточный. Здесь производили отличнейший вересковый мёд, который славился на весь континент. А вечные странники любили бывать тут: публика не бедная, к тому же до развлечений охочая. Ребятня в предвкушении отлынивала от уроков, но учителя, большей частью, оставляли без внимания тихий-тихий шёпот и записочки, гуляющие по классу. Собственно, последние даже поощрялись: так как лишняя практика развивала почерк и грамотность — мода велела. «Милли, как думаешь, в этот раз приедет та огнедышащая черепаха?» «Наверное. Он такой потрясающий!»  — Бумагу украшают сердечки. «Точно. А Тим мне не верит, он-то в прошлом году гостил у бабушки в Зеленодолье, вот и не видел. Говорит, черепаха огнедышащей быть не может». «Это всё фокус, ребята». «Да, но он это может, а ты?» На этой ноте спор прекратился. Бродячие артисты — особенные, будь они людьми или мутантами. Они видят больше, чем кто-либо. Им открыты все дороги, как и караванщикам, только в отличие от последних, торговля — не основной их доход. Пусть Заповедях Жизни сказано: «Не завидуй другому, ценя, что имеешь — и пребудет с тобой счастье», вольная жизнь привлекала многих. Немногие, правда, присоединялись к странникам. Не только дети были взволнованы. Взрослые лишь лучше скрывали своё возбуждение — и радостное, и тревожное. Поговаривали, в южном пределе случились беспорядки. — Как бы торговые караваны не запоздали, — причитал один из пасечников. — Вот если завтра артистов не будет, то и торговцы позже приедут. Обычно караваны и артисты придерживались сложившегося сам собой распорядка, но накладок в дороге никто не отменял. Беспокойство многих развеялось, когда вечером на Карнавальной пустоши зажглись большие костры.

***

«Ух ты». — Лео, дай мне ту верёвку. «Он в этом и будет выступать?» — Лео? «Ему, конечно, всё очень идёт, но… Не слишком ли?» — Леонардо! Черепашка, до сего момента сверлившая взглядом разложенные на длинной скамье сценические костюмы, вынырнул из размышлений и недоумённо посмотрел на рыжую девушку, его окликающую. — Эйприл, что-то нужно? — Ох, наконец-то! — Она сложила руки на груди, чуть наморщив нос. — Где ты плаваешь? Я уже битых пять минут жду верёвку. — Извини, я задумался, — виновато улыбнулся парень и подал-таки моток, который держал в руках, девушке. — Я так и поняла, даже догадываюсь, о ком. От знающей улыбки Эйприл Лео совсем смутился. «Неужели это так заметно?» — Я… А как ты с Донни? — попытался перевести стрелки. — А что мы? — Девушка полезла на стремянку, чтобы привязать один конец верёвки к уже воткнутому в землю столбу. Возможно, она тоже маскировала смущение? С этой рыжей никогда нельзя было сказать точно. — Мы друзья. Так же, как он дружит с Кожеголовым, а Майки — со всеми окружающими. Главный вопрос нынешнего фестиваля — поговоришь ли ты с сам-знаешь-с-кем. Лео взял другой конец верёвки и прошёл ко второму столбу, ожидая, пока освободится лестница — ушёл от ответа. Эйприл часто давала дельные советы, но при этом, когда дело касалось её саму, изображала слепо-глухо-немое дерево. Вот и вздыхал по ней один тихий умный парень с тех самых пор, как она присоединилась к их небольшой дружной компании скитальцев — а было это год назад. У Леонардо всё ещё хуже, чем у его неудачливого стеснительного собрата. Тоскливо-риторический вопрос «Как меня угораздило-то?» мучил несчастную черепаху примерно три месяца. С тех пор как он увидел, как один до жути привлекательный тип выдыхает огонь на сцене. То есть, тогда его впервые осенило, что тип-то действительно привлекательный, и что восхищается им Лео далеко не только лишь как живым воплощением усердия и работы над собой. — …так как насчёт трапеции? Да что ж такое, опять уснул? — Эйприл помахала перед зелёным носом ладонью. — Ку-ку, проснулся? Отлично. Повторяю вопрос: ты подумал над предложением руководителя? — Ты же знаешь, высота… — …это не твоё, да, ты говорил, но Курц прав, с твоей грацией и артистизмом петь песни и иногда жонглировать — просто растрачивать талант зря. И к тому же, — хитрющие глаза прищурились, — у тебя будет больше шансов впечатлить Его. Представь себе, ты танцуешь в воздухе, перелетая с перекладины на перекладину, и свет прожекторов… –…освещает моё бесславное падение. Нет уж, спасибо. — Ты пессимист. — А ты — идеалистка. На чём и сошлись.

***

— Донателло, поправишь украшения? Я подниму. — Вежливый крупный аллигатор поправил свои очки, прежде чем взглянуть на напарника и друга. — Левый цветок перекрутился. — Да, похоже, слабо закрепили, — оценил неполадки Дон, довольно высокий и стройный черепаха-мутант. — Поправлю, только ты не отвлекайся, как в прошлый раз. Тёмно-зелёная кожа, казалось, стала ещё темнее. — Донателло, это же было всего раз. — Да, но я весь вымок. — Донни скрыл улыбку, залезая на плечо склонившегося друга. — Признай уже, ты специально скинул меня в ту бадью с водой. — Я… вовсе нет! — Кожеголовый, я же шучу, успокойся! — хихикнул парень и занялся тканево-бумажным цветком, украшающим крышу лотка. — Но та булочница, на которую ты засматривался, всё равно осталась от тебя в восторге, верно? — Сочту за честь дать тебе наставления, когда ты, наконец, признаешься Эйприл, — достойно отомстил Кожеголовый. — Это будет, вероятно, не раньше, чем Леонардо подойдёт первым к моему братцу, — грустно вздохнул Дон и оглядел результат своей работы. — Вот, уже другое дело! Ладно, спусти меня, пойду проверю, сколько у меня воздушных змеев на продажу. — А Рафаэль будет выставлять свои поделки? Донни шикнул: — Тише. Ты же знаешь, он не любит показывать, что способен не только жонглировать с огнём. «Девчачьи занятия» и всё такое. Снова попросит Ангел, хотя она-то едва-едва пуговицу пришивает. — Каждому своё, — вступился за девушку Кожеголовый. — Зато она великолепный стилист и с детьми общий язык находит. — Что есть, то есть. Увидимся позже. Донни прошёл мимо ставящих палатку коллег и наткнулся на Рафа, что-то недовольно бурчащего себе под нос. Младший уселся на бревно рядом с братом, не сомневаясь, что тот поделится причиной своего недовольства. — Наши «костюмеры» издеваются. — Чем на этот раз? Снова решили, что в парике ты будешь смотреться лучше? Или предложили перекрасить твою маску? — Ха-ха, умник, — мрачно произнёс Раф. — Смотри, что они мне выдали! — Эмм… — Донни озадачился, глядя на то, что совал ему под нос брат. — Это сеточка для воло… лысины? Ажурные перчатки? Подожди-ка… — его осенило догадкой, благо, об этом женщины, составляющие хозяйственно-помогающую часть труппы, вскользь упоминали, но он-то думал, речь шла о нарядах артисток крохотного театра. — Тебе нужно натянуть чёрные сетчатые гольфы и перчатки? — Дошло. Это же посмешище! — И мнение Лео не играет никакой роли? — прищурился Дон, радостно отметив, как брат вздрогнул при этом имени. — Я бы послушал, что бы сказал ты, если бы тебе пришлось одеть это! Да ещё показаться публике! — К счастью, я не выступаю. Боязнь сцены у Донни могла сравниться лишь с его мозговитостью и рукастостю. Когда они с братом присоединились к труппе, около трёх лет назад, её руководитель, Курцман, не сразу оценил преимущества скромника-Дона. Сплинтер, немолодой крыс-мутант, опекун двух других черепашек, уговорил дать ребятам шанс. И труппа, и черепашки только выиграли в результате. Жаль, Сплинтер по осени скончался. — Но хочешь произвести впечатление на рыжую, а? — Е-есть и другие способы. — Когда он нервничал — слегка заикался. — Я сделаю это. С-егодня. Я приглашу её на танец и признаюсь. Или сначала признаться, а потом… — Успокойся, горе-романтик! Знаешь, что, если ты до конца фестиваля это сделаешь, я… ммм… — он задумался, как бы подстегнуть брата, но тот сам нашёл нужный стимул: — Ты тоже признаешься не позднее окончания фестиваля, идёт? — Идёт. — Он ведь и сам собирался. Рукопожатие скрепило договор.

***

— Лео-оо! — Ангел, — черепашка отступил на пару шагов от девчушки с ярко-малиновыми волосами. — Я не буду переодеваться в платье. И то, что песня — колыбельная, не означает… — Да я не о том! Великий Курц просил передать: «Пусть Леонардо хотя бы попробует, всё равно выступать рано, так хотя бы потренируется». Тебе это о чём-то говорит? Лео помрачнел. «М-да, это хуже прилипчивой Ангел, с новой идеей наперевес». — Я посмотрю, — сдержано ответил он, убеждённый, однако, что ничего пробовать не будет. — Агась. У тебя времени до конца фестиваля. В платье ты бы смотрелся просто великолепно! Представь только, ты сидишь, весь такой нарядный, как цветок в… цветах, и поёшь грустную китайскую песню. — Она японская. И — нет. Категорически. — Зря, — с искренней убеждённостью сказала девчонка и ускакала по своим делам — искать новую жертву для воплощения безумных фантазий по стилю. Сомнения, тем не менее, всё же закрались в голову Лео. Не насчёт платья, конечно. «Может, и правда, попробовать? Стоит ведь потерпеть высоту, если тогда он меня заметит». Не то, чтобы Раф его не замечал — сперва очень хотелось как раз стать невидимкой для этого «хама с раздутым самомнением». Именно таким Леонардо полагал Рафаэля первое время после знакомства — год с лишним. Потом начал присматриваться, замечать в нём и мягкие черты, особенно когда Раф помогал Донни. Лео и сам не понял, когда этот огнеголовый стал центром его жизни. Конечно, и о Майки он не забывал, и о труппе, которая почти семья, но не отрицал — мысли его в основном вертелись именно вокруг… — Дядь Раф! — воскликнули совсем рядом. — Чего тебе, мелкая? «Он здесь рядом был? Надеюсь, он не слышал Ангел». — У меня Татти порвалась, а мама занята. Помоги! — Вот же. Разок поможешь, так и на голову сядут, — добродушно (Лео научился разбираться в интонациях объекта воздыхания) ворчал Рафаэль, но и его шаги и топоток дочки кукловода двинулись в сторону фургончика Рафа и Дона. Лео последовал за ними и, чувствуя себя подглядывающим извращенцем, всё же заглянул в оконце. Рафаэль устроился на узкой койке и копался в небольшой корзинке. На коленях у него лежала тряпичная кукла. — Так, что у нас тут? — риторически вопросил он, играя на публику — блестевшую глазами встрёпанную девочку лет семи. — У пациента надрыв руки. Хозяйка, что ж вы так не аккуратно-то? — Это Крис взял, — заложила приятеля девочка. — На дерево закинул, а дядя Майки достал. Только он что-то дёрнул — и вот. — Майки тот ещё дёргальщик. Если что, лучше зови кого-нибудь порукастей. — Но он же так здорово жонглирует и делает кукольный театр… — чистое детское недоумение. — Ну, а игрушки доставать не умеет. — Пока разговаривали, Раф закончил возиться с куклой. — Пациент здоров, принимай, хозяйка. И Крису не давай, ему Дон вон, личный ветряк сделал. Пусть им играет. — Спасибо-спасибо-дядь-Раф-ты-лучший! — протараторила девочка и выскочила наружу, прижимая к груди своё сокровище. Лео тоже поспешил отойти подальше от фургончика, раскрашенного в фиолетово-красные разводы. Увиденная сцена поселила в нём ещё один клубочек света и тепла по отношению к Рафу. Обращение с ребёнком, зашитая игрушка… До сего момента Леонардо и не подозревал, что Рафаэль умеет шить.

***

Первый день фестиваля — всегда аврал. Что-то обязательно будет не так. Посетителей много, все суетятся. Лео не пел в первый вечер, составляя компанию Майки в кукольном театре, из-за чего, к его великому огорчению, пропустил выступление Рафа. Второй день гораздо спокойней. Те, кто вчера гулял допоздна, отдыхают. На карнавальную пустошь приходят те, кто хочет поторговать, прицениться или узнать свежие новости. И, опять же, Рафаэля было не видать. Лео начал подозревать, что это либо Огненный его избегает, либо не судьба. У него оставался ещё один, третий день фестиваля — заключающий его танцами и всеобщими гуляньями. Четвёртый день труппа обычно тратила на сборы. Иногда они задерживались на одном месте на неделю или полторы, но не в этот раз. Курцман настаивал, чтобы они пораньше прибыли к городу Лазурному: празднование годовщины со дня основания — отличная среда для артистов. Ближе к вечеру Лео крутился в большом шатре, рядом с трапециями, подготовленными к завтрашнему шоу. Конструкция выглядела хлипкой, но черепашка знал, что это всего лишь обман зрения. Сам ведь помогал собирать. «Была не была!» — с отчаянной бравадой подумалось ему. Чем выше он поднимался по лестнице, тем больше не по себе ему становилось. Учитель Сплинтер настаивал, чтобы он преодолел свой детский страх, но Лео так и не смог сделать это до конца. «Не так и высоко, — утешал он себя, стоя на площадке. — Ничего страшного, там ведь сетка. Ты можешь, Лео. Ты должен, иначе так и будешь петь старые песни, язык которых никому не понять». Уговоры сработали — во всяком случае, за перекладину он взялся, почти не дрогнув. А затем ветер в лицо и пропасть. Он с ужасом осознал, как тело леденеет от ужаса, что пальцы соскальзывают… Леонардо упал на страховочную сетку, но её он не почувствовал. Чувства вернулись с ощущением тёплых сильных рук на плечах, лице… И, открыв глаза, он увидел перед собой — близко, так близко! — Рафаэля, обеспокоенного, даже испуганного за него, Лео. — Ну чего ты туда полез, а? — шептал Раф, и его пальцы нежно скользили по коже Лео — словно бы он хотел убедиться, что с тем всё в порядке, что он тут и жив. — Зачем себя насиловать? Это всё Курц, с его идеями, да? Не слушай его, ты и без этих дурацких палок с верёвками замечательно выступаешь… — Дело не только в нём, — произнёс Лео, ощущая, как сердце бьётся в бешеном ритме. — Страхи нужно преодолевать. Это правильно. — Да, конечно, — кажется, Раф тоже успокоился. — Только не нужно делать это одному, ладно? Я всегда здесь для тебя, с тобой. Если позволишь. Позволишь? Укротитель пламени аккуратно приподнял голову Лео за подбородок, всматриваясь в его глаза. А затем… Ни один из них не понял, кто подался вперёд первым, да это и не важно. Нежность и некоторая неуклюжесть первого поцелуя унесла в облака обоих. Позже они сидели в обнимку в полутёмном углу, укрытые от посторонних взглядов тюками соломы, и наслаждались обществом друг друга. — Знаешь, — тихо сказал Раф, — а я обожаю, как ты поёшь. У тебя самый лучший голос из всех, что я когда-либо слышал. И песни тоже, хотя я и не понимаю в них ничего. — Единственное на японском, о чём я могу сейчас думать, это аishiteru, — ответил ему Лео. — Ммм… и что это означает? — «Я люблю тебя», — перевёл он и тут же удивлённо пискнул — Раф набросился на его губы, словно жаждущий на питьевой источник. Отдышавшись после такой приятной, хоть и неожиданной атаки, выдохнул: — Ого! Знал бы, что на тебя так действует японский… — Я хотел сказать тебе это первым, — Рафаэль наигранно надулся.

***

Последний день фестиваля, заключительное веселье и танцы. Артисты, те, что свою часть уже отыграли, слились с толпой местных. Дон несколько раз видел Рафа с Лео — эти были неразлучны со вчерашнего дня. Радуясь за брата и друга, умник набирался смелости для своего решительного шага. Он выторговал красивую музыкальную шкатулку у местного мастера, теперь только бы не струсить в последний момент. Он ждал, пока Эйприл освободится, переминаясь у палатки фокусника с ноги на ногу. Рыжеволосая мечта сегодня играла роль ассистентки, и обтягивающее трико ей безумно шло. Впрочем, Донни не сомневался, что ей пойдёт что угодно, хоть грязный мешок из-под картошки с дырками. — Донни? — Он так замечтался, что и не заметил, как подруга уже вышла. — Ты кого-то ждёшь? — Д-да. На самом деле — тебя, — заговорил он и, продолжая говорить, слегка дрожащими руками вытащил из сумки шкатулку: — Понимаешь, я… ты… ты мне очень нравишься с самой нашей первой встречи. Я прошу п-принять этот подарок в знак моей любви. В конце он почти перешёл на шёпот, искренне желая провалиться сквозь землю. «Как же глупо! А вдруг она решит, что я так её… покупаю? Или ещё что? Ой, дура-а-ак…» — Донни, на самом деле, мне тоже нужно кое в чём тебе признаться. — Девушка не выглядела ни злой, ни разочарованной. Лишь немного виноватой. — Я видела, что я тебе не безразлична. И ты мне тоже очень понравился. Прости, что ничего не говорила. Я… у меня был не слишком-то удачный опыт. Я поспешила, а он оказался негодяем, и мне пришлось покинуть родной город. Поэтому я осторожничала и… Извини меня. — Так… это «нет»? — осторожно уточнил Дон, слегка потерявшись в речах Эйприл. — Это «да», если ты действительно хочешь. — К-конечно! — внутренне крича вовсю от радости, воскликнул Донни. — Может, пойдём, потанцуем? Это действительно был особенный фестиваль. Дорога, лежащая впереди, для четырёх членов труппы бродячих артистов обрела новые краски, новый смысл.

Мы приедем, мы уедем, Летом, осенью, зимой, И опять приснится детям Наш вагончик расписной.