Музыкальный сборник

Раф не знал, что можно до такой степени кого-то ненавидеть. И уж точно не мог представить на месте ненавидимого объекта девушку, их подругу, почти названную сестру. Мутаген её побери! Так ведь и этот не поберёт… А из-за чего всё? Из-за чего он сжимает кулаки, бьёт стены в приступах бешенства и почти ежедневно срывается на любимых родственниках и, если повезёт (ну, тут кому как), на мелкой и не очень уличной шушере? Из-за чего на него косо посматривает отец, назначая наказание за наказанием, дополнительную тренировку за тренировкой, даже пробуя поговорить по душам? Всё дело в ней, в девушке-весне (ох, не зря ей такое имя дали) и в его брате, что страдает по ней. И ведь умом-то Раф понимал — Эйприл не виновата, Дон тоже не виноват, просто… Ррр! Виноваты обстоятельства, гормоны, какой-то бешеный купидон, выпустивший свою дурацкую стрелу. Вот это всё он действительно ненавидит. А уже после — поведение этой рыжей бестии.

В зелени полей гуляла девушка-весна И обрывала на ромашках лепестки. Грезил он о ней, она была ему нужна, Её глаза и золотые завитки.

Было трудно терпеть, видя любовные муки Донателло дома, но две недели назад в рыжую ветреную головку в очередной раз что-то стукнуло. Итогом стал отъезд Донни, млеющего от счастья, с его «принцессой» в «замок», то есть на ферму О’Нилов. Там-то, Донателло наверняка был уверен, их ждёт маленький рай на двоих — пусть она ничего не обещала, но это приглашение должно было что-то значить?.. Для Рафа оно точно значило — сплошные мучения… от смеси дикой ревности и нарастающего беспокойства за душевную целостность брата. Этот безнадёжно влюблённый придурок способен на такие глупости, от которых впору за голову хвататься, испытывая колоссальное желание немедленно нестись на помощь. Это же Донни, он ничего не делает наполовину. Если уж отдаётся любовному безумию — то целиком и полностью. А что с ним станет, когда (Раф не сомневался, в отличие от остальных братьев, что это именно «когда», а не «если») Эйприл наиграется в одной ей понятную игру?..

Для неё он навсегда покинул дом, Для неё он всё на свете позабыл. Всё равно она не думала о нём, А он любил.

В роли непрошеного наблюдателя Рафаэль видел, как Дон выворачивается наизнанку, готовый на всё, чтобы девчонка обратила на него внимание. Подарки, самодельные в основном, а не покупные — и Раф кусал кулаки, видя, что брат вкладывает в каждый из них часть души — очаровательная (и местами бесящая) неловкость, внимание, принадлежащее лишь Всемогущей Ей… Вот че-фон с особо навороченными функциями, вот неисчислимое количество поздравительных открыток (мастеру сай остается только догадываться, как умник без таланта к рисованию с ними мучился), а ещё — помощь с уроками и тренировками, даже собственноручно приготовленные кексы… А скольких нервов последние стоили и Майки, боящемуся за свою кухню, а в итоге ещё и расстроенному, что выпечки ему не перепало, и самому Дону, педантично выверяющему все ингредиенты, температуру и сильно сокрушающемуся, что в рецепте не указано точное количество помешиваний! Всё это — ради одной не в меру привередливой девчонки! Не зря Раф с самого начала, с той первой встречи, втравившей их в приключения, был убеждён и не скрывал своё мнение: вся эта эпопея с «Великой Любовью» кончится для них всех и в особенности, естественно, для ранимого Дона, сплошными страданиями. Правда, он всё-таки надеялся, что продлится это недолго. Но когда его прогноз, причём именно первой части, сбылся… О, Рафаэль отдал бы всё, чтобы только это была ошибка! Потому что видеть Донателло таким оказалось выше его сил. Брат вернулся домой позавчера, с тех пор покидал комнату на жалкие минуты ради быстрого удовлетворения минимальных потребностей. На попытки поговорить не реагировал совсем, точно не слышал. А может действительно не слышал, отфильтровывая, как незначительный шум. Заперся в себе. Свежие воспоминания о возвращении Дона резали больней мечей футовцев. Раф всё понял, как только увидел брата, входящего в логово. Полушуточное приветствие замерло на губах. Майки выронил любимую кружку с горячим какао, но впервые он был настолько ошеломлён, что не придал значения, не прокомментировал, не принялся плясать на одной ноге, обжёгшись. Донателло, казалось, ещё немного и свалится на пол, а, судя по натуральной серости и грязи, что была видна при ближнем рассмотрении, по дороге такое уже происходило не раз. Вид он имел до ужаса жалкий и несчастный. Фиолетовая повязка потеряла свой первоначальный цвет, а ещё чуть сбилась; глаза он не отрывал от пола и на подскочивших к ему братьев (после того, как они отошли от первого шока) реагировал вяло. А попытка Леонардо насильно отвести брата в ванную, чтобы умыть, была встречена настоящим шквалом агрессии. Дон скинул с плеч руки старшего брата и посмотрел родных с небывалой злостью, будто они виноваты во всех его бедах: — Да, она сказала, что это была ошибка! Что не нуждается… — тут его голос сорвался, он замолк и быстро пошёл к себе, неожиданно сильно оттолкнув попытавшегося обнять Майки. Раф отмер, рванув наперерез, но остановился в трёх шагах от Дона: он словно впечатался со всего размаха в стену подлинной ненависти. Казалось, на нём, Рафаэле, сосредоточен весь негатив, испытываемый Донни. Что лишь Раф виновен во всём. И следующие слова Донателло это подтвердили, что так умник и считает: — Что, счастлив?! Хочешь позлорадствовать?! Так давай, ну! Радуешься, небось, за своего приятеля, у которого теперь свободна дорога! Тебе всегда были важны не мы, а кто-то левый, сперва Спайк, теперь идиот-Джонс! Свалил бы к нему, что ли, насовсем! — Д-Дон… — заикнулся потрясённый этой отповедью Раф, сам, впрочем, не зная, что хотел бы сказать. Но ответом для него стал грохот закрывшейся перед носом двери и брошенное уже с той стороны: «Ненавижу!!!».Потом что-то рухнуло, об дверь застучало что-то — и всё стихло. Рафаэль остался стоять столбом под прожигающими взглядами Майки и Лео. Леонардо оттащил Рафа в сторону, оставив Майки под комнатой умника, караулить. — Что ты опять натворил? — шёпотом осведомился Лео, жестом, выдававшим его усталость и озабоченность, потирая переносицу. — Я?! — округлил глаза Раф. — Да без понятия! И вообще, — тут же перешёл в наступление он, благо, изображать гнев не пришлось: — Наверняка есть, с кем разбираться по поводу состояния полутрупа, которого мы имели неудовольствие видеть! И это точно не я! — Рафаэ-э-эль, — нехорошим таким тоном протянул Лео. — Надеюсь, у тебя хватит остатков совести не отрицать, что твоё поведение перед отъездом Донни было откровенно отвратительным? Так что, думаю, нечего удивляться, почему я затеял этот разговор с тобой, а не с Майки. Итак, есть что сказать? «Как ни противно признавать, но Лео прав. Поведение и вправду было таким… ух, самого передёргивает! И чего я такой мерзкий-то был? А, меня же колотило из-за того, что Дон уезжает к этой рыжей ведьме, что не слушает… Меня не слушает! Вот и взъелся. Только неужели всё дело в этом? Или Донни думает, что я как-то поспособствовал такому быстрому разрыву? Хотя — умоляю! — какой там разрыв, если и отношений, как таковых, не было?» Внятного ответа старший брат не добился — Раф слишком глубоко ушёл в свои мысли. Впрочем, кое-что из речи лидера впилось в душу Рафаэля намертво: — Сам бы определился уже, что тебе за дело до Дона и его жизни. Это ведь не только чисто братское беспокойство, а? Когда разберёшься, будешь хотя бы представлять, чего хочешь, и сможешь прикидывать, как этого добиться. Я серьёзно, Раф. Разберись, пока вы оба не поехали крышами. После ему пришлось ещё о многом думать, это — та малость (на самом деле — вовсе не такая уж малая), что он мог делать после попыток достучаться или хотя бы поговорить с Донни. Раф отступил, в какой-то момент поняв, что слабо представляет, что хотел бы сказать Дону. Лео был прав, на самом деле, он прав куда чаще, чем Рафаэль позволяет себе признать. Но здесь, насчёт побуждений мастера сай, он правее правого. Природа беспокойства, почти фанатичного страха за Донни — слишком личная, запрятанная так глубоко, что Рафу пришлось постараться, распутывая клубок противоречий и чувств. И ответ поразил его настолько, что он только об том мог думать, раз за разом примеряясь и отвергая истину. Чтобы отвлечься, Рафаэль поразмышлял о другом, тоже тяжёлом, но позволяющем направить свой гнев на вполне определённого человека. К нему примешивалась горечь, ведь несмотря ни на что, Дон обвинял не Эйприл.

Для неё закаты все до одного, Все, что были, он любимой раздарил. Всё равно она оставила его, А он простил.

Он готов был бросить к ногам Эйприл свою душу, но она его отвергла, а Донни её простил всё равно, предпочтя найти виновных в своей семье. «Любовь и вправду делает даже из умников слепых идиотов?» Ещё хуже того, Рафаэль понимал, что так оно и затянется на неопределённый срок: Донателло будет тих и задумчив, со временем, может, станет снова уделять время братьям и своим изобретениям, но…

Вечность или год ему подарит тишина, В которой двое друг от друга далеки. Верит он и ждёт, вернётся девушка-весна, Весёлый смех и золотые завитки.

Но что с ним станет? Раф не хотел узнавать на практике, во что превратится брат, безмолвно ожидая несбыточного, вздыхая и тайком целуя фотографию. Не хотел, чтобы Дона, как зыбучие пески, поглотило это безумное ожидание. Как брат, любящий и заботливый, что бы о нём ни думали, а тем более, не после того, что понял. «Держись, Донни. Вот увидишь, я покажу тебе, что твоя рыжая — далеко не всё, она не сосредоточие мира. Я выведу тебя из этой туманной мути, что заслоняет твой взгляд. И тогда, быть может, вернётся наш дождь в саду… Уже не такой по-летнему простой, но ведь и осенний для двоих — не беда, если они вместе». Самое счастливое, самое драгоценное воспоминание, то, что Раф пронёс сквозь года, не отдавая себе в этом отчёта. И он верил, что для Дона оно тоже имеет значение. Хоть небольшое, задавленное влюблённостью в рыжую бестию. «Я покажу ему. Я не оставлю его загибаться в одиночестве, пусть он именно этого сейчас и хочет».

***

Рафаэль выловил Дона, когда тот, воровато озираясь, выбрался из своей комнаты за ночным перекусом. За общим столом этот страдалец почти не ел, спеша уйти, будто обжигаясь от сочувственных взглядов братьев, не желая принимать участие в семейных разговорах и развлечениях. Видимо, стеснялся своей неудачи на любовном фронте и не хотел жалости. Братья и отец давали ему пространство, надеясь, что время залечит раны, успокоит душу… Раф не собирался пускать всё на самотёк, лишь выжидал, когда Дон окажется не на своей территории (которая давала бы ему преимущество, хотя бы из чувства надёжности, и где находились нежелательные фото-напоминания с Эйприл), а также без маячивших поблизости остальных. Донателло, углубившийся в свои мысли, не заметил засады — так что его абсолютно неожиданно утянули в чуланчик для уборочных приспособлений. — Что… — возмущённо выдохнул он, когда его руки бесцеремонно пригвоздили при помощи сай к стене. Что бы Дон ни собирался сказать, все слова потерялись, стоило ему поймать яркий зелёный взгляд Рафаэля. Выражение в них, странное, несвойственное горячеголовому братцу, озадачивало и немного пугало по неясным причинам. Была бы там гроза — это ничего, привычно, но нет. — Здравствуй, полуночник, тебя-то я и жду, — негромко проговорил Раф. — Непросто тебя выловить… — Меня не надо… Я не хочу слышать, что ты мне скажешь! — несколько сбивчиво, но горячо зашептал в ответ Дон (будить родных ему до ужаса не хотелось, зато высказаться — очень). — Я и без этого всё знаю! Не хватало ещё тебя выслушивать! Ты… ты всегда хотел, чтобы это был Кейси, да? Конечно, он же твой друг, это для тебя важнее, чем брат… — Ты несёшь ерунду, — с ледяным спокойствием, достойным Лео, ответил Раф. — Я клянусь, что никогда не ставил никого и ничего на первое место, потеснив семью… тем более, какого-то Джонса! Я знаю, по моему поведению, должно быть, сложно было увидеть и почувствовать, но я заботился только о тебе. Возможно, неправильными способами. — Трудно поспорить, — фыркнул Донни, жалея, что вышел из комнаты. Только разговоров по душам ему не хватало! Тем более с Рафом… Он прикрыл глаза, не желая видеть эту нахальную мордаху, а в следующую секунду удивлённо распахнул их: «мордаха» решила, что это самое удобное время, чтобы неуклюже поцеловать его в губы. Это был скорее клевок, чем настоящий поцелуй, но и от этого щёки обоих заалели. — Кхм… — кашлянул Рафаэль, чуть отведя голову вбок и мимолётно улыбнувшись. — Я хотел предложить тебе ускоренный курс реабилитации. Если хочешь, это будет пари: я ставлю на то, что смогу показать, что в мире есть не только одна мисс О’Нил. Если у меня не получится, я выполню любое твоё желание. Что скажешь? — Я… я не м-могу… мы же… — Когда-то мы хорошо ладили. Не верю, что ты забыл… Помнишь летний дождь в парке? Мы могли хорошо себя чувствовать в обществе друг друга. — Д-да. Но мы были детьми, — нахмурился Дон, потерянный между аргументами Рафаэля. Пришлось приложить усилие, чтобы сосредоточиться. Спросил с опаской: — Чего ты ждёшь от меня теперь? — Я лишь хочу, чтобы ты был счастлив, — тихо, едва слышно, но твёрдо произнёс Раф. — Ничего больше, клянусь. Я не зайду дальше, чем ты захочешь. Зеленоглазый смотрел в глаза Дона, такие усталые, отчаявшиеся, и молился, чтобы умник понял то, о чём Раф не сказал вслух: «Я тоже не уверен, чего хочу на самом деле, что для нас обоих лучше. Но я готов быть тебе лучшим другом, если не любимым… Хоть кем, лишь бы ты мог опереться на меня! Чтобы знал, что не одинок! Пожалуйста, пойми!». От сумбурности мыслей у Дона разболелась голова. Рафаэль не единожды ставил всё вокруг себя вверх тормашками. Всегда непредсказуемо-сумасшедший, местами грубый, так редко и специфично показывающий свою заботу… Он мог принести как боль, так и тепло. Попытки предсказать или переспорить этого упрямца, решившего, что поступает правильно, заведомо были обречены на провал, а Дон уже так устал. Устал думать, устал сомневаться. Только этим он себе объяснял позже, как его угораздило сказать: — Я… я согласен.