Долг и верность

Киан

      У меня тоже было оружие, но в отличие от Рича я старался не поранить и точно не убить. Не знаю даже, чего именно пытался добиться, но в итоге Рич подловил меня на ошибке и быстро скрутил на полу: его гнев оказался сильнее моей сосредоточенности. Ариэн попытался помочь, но Рич сильно ударил его по голове, и он повалился на пол. Все происходило так быстро, и я не успел поймать тот момент, когда из побежденного превратился в мальчика для битья.       — Предатель! Я знал! — Рич бил сильно, ногами, на этот раз отрываясь по полной, и стоящий в дверях Арон ему не мешал. Его старший брат мог говорить и думать все, что угодно, но я в самом начале знал, что он не променяет свою верность — а, значит, и свое место под солнцем, — на сострадание.       — Теперь-то ты не отвертишься. Эвели тебя на кусочки порежет, сучонок, — он схватил меня за волосы и наотмашь ударил по лицу. Потом еще раз. И еще.       И все попытки закрыться или поставить блок выглядели просто жалкими.       — Хватит, — зашипел Ариэн, после нескольких крепких ударов пытаясь подняться на локтях. Его лицо было всего в метре от меня, с подбородка капала кровь. Даже несмотря на уверенность и сталь в его голосе, он мне не помощник.       — Заткнись, — Рич ударил еще раз — намного слабее, но ровно по желудку, и внутри как будто что-то хрустнуло. Загорелось и поднялось по глотке с вязкой горечью. Я захрипел и, завалившись с колен на бок, инстинктивно сжал руками отбитые внутренности. Рич не остановился, вздернул меня на колени за шиворот и опять замахнулся.       — Все, брат. Хватит, — Арон оттолкнулся от косяка и схватил брата в попытке утихомирить. Рич выпустил меня из рук, и я мешком грохнулся на пол, больно ударившись головой. — Госпожа сама с этим разберется.       — С чем разберусь? — мы все разом обернулись на Ее голос. Не холодный, как бывает обычно. В нем была нетипичная для Нее злость, а я хорошо помню, чем грозит Ее плохое настроение. Особенно если вспомнить, как редко я видел Госпожу в состоянии почти неконтролируемого гнева. Мои глупые надежды таяли с каждым Ее шагом в мою сторону. Почему-то я не был уверен, что у меня будет шанс вставить хотя бы слово. Рич просто расскажет все со своей точки зрения и будет прав. Мой обман не оспорить: я отвлек его, чтобы попытаться освободить Темного. Подробности ни к чему. Виновен.       Меня подняли на ноги, и все вокруг завертелось. Она подошла так близко, что я чувствовал на своем лице Ее дыхание и смог уловить странный запах заляпанной пылью одежды. Она подняла мой подбородок, и я почувствовал, как будто чьи-то руки проникли прямо в голову и копались там, вытаскивая на поверхность все, что я хотел бы спрятать. Нет! Если она узнает все, если узнает об Ариэне, то… Все пропало.       От отчаяния, которое меня охватило, я на несколько мгновений забыл о боли. Так хотелось отвести взгляд, увернуться, но Она смотрела и будто впитывала все мои эмоции, безапелляционно заявляя права на мою душу. А потом отпустила руку, отдернула, как от прокаженного, и твердо произнесла.       — Ты идешь за мной.       Она увидела все.

Эвели

      Я просто не поверила. Не мог Киан меня предать даже после моего малодушного поступка показать силу и верность. Все равно: кто угодно, только не он. Я бы больше поверила, что землю из-под ног выбьет один из приставленных ко мне стражей, чертовых надзирателей, которые, как гиены, так и ждут, чтобы… Но только не Киан. Не было в его глазах того, что я увидела бы у перебежчика. Была вина и мольба позволить сказать хоть слово. Но я не позволила: коснулась его, проникая в сознание, как делала уже сегодня и сотни раз до этого. И уцепилась за последние дни, его мысли, разговор с Темным. Проникла еще глубже. У Темного было какое-то имя, которое Киан отказался мне назвать, а после пытался убедить в том, что оно не изменит мое отношение к нему. Но оно должно было изменить. Ощущение, что они давно знали друг друга, мелькало тут и там в его растревоженной памяти, словно просясь быть замеченным. Я бы назвала его лжецом, если бы не умела читать мысли, но я умею. И, даже несмотря на очевидную недомолвку, за те короткие секунды, пока я как истинная ищейка впитывала в себя информацию, я поняла главное: Киан до самой смерти будет мне верен.       И злость прошла. Появилась собственная вина. Я заслуживаю его верности? Из-за нее он поклялся не пытаться спасти друга, наставника, и… кого-то еще. Я никак не могла поймать эту мысль, как будто это был самый важный секрет в его жизни, и он буквально обжигал, стоило мне попытаться прикоснуться. Но не это сейчас важно. Киан рискнул всем немногим, что у него было, чтобы попытаться спасти неизвестных людей. А я даже думать об этом не стала. Вот так. Он пришел к человеку, который имел полное право плевать на все, что происходит, и ненавидеть его за упущенную возможность сбежать. А тот согласился помочь и — невероятно! — дал слово вернуться. Как? Ощутить вкус свободы и свою силу, а потом вернуться в плен, чтобы закончить в одной из камер Ботфорда?       Что за сумасшедшие люди меня окружали… Как на такое в принципе можно согласиться? И как можно испытывать зависть к такой неслыханной дерзости, откуда вдруг взялось это чувство? От встречи с живым воплощением противостояния, на которое у меня самой когда-то не хватило сил? Хватит!       Глупая идея, и пусть внутри что-то шевелится и требует попытаться, если не получится, я потеряю все. Все, ради чего заставляла себя просыпаться по утрам и выполнять эту ненавистную работу вне стен проклятой тюрьмы, из которой, казалось, вообще нет выхода. Если Темный не сможет вернуть силы или их окажется недостаточно, Хантан убьет меня и всех в этом городе. Я знала, что не преувеличиваю.       Нет, этого не будет. Не позволю.       В глазах Киана — ожидание моего вердикта. А что мне ответить? Рич и Арон точно не поддержат его идею и даже близко не поймут то, что чувствую я. Им знать не обязательно. Сделав шаг назад, я с трудом проговорила:       — Ты идешь за мной.       Хоть и знала, что он на ногах едва стоит: все лицо в крови, еще и глаз заплыл почти полностью. Я успела увидеть ссадины на теле, когда задралась его рубашка. Плохо дело. Очень плохо. Поэтому старалась идти медленно, спускалась по лестнице, держась за перила, и незаметно поглядывала через плечо. Киан правда шел как на казнь, опустив плечи и склонив голову до предела так, что волосы полностью закрывали лицо.       Настоящее почти полностью вытеснило из памяти и незнакомца, и допрос, и побег. Я оказалась заперта в рамках воспоминаний и мыслей Киана и чувствовала вину за то, что пробралась так глубоко против его воли. Это было неправильно. Я всегда доверяла ему, но никогда не задумывалась о том, доверял ли он мне. Ответ: да, но я не оправдала его доверия.       Мы вошли в мои апартаменты. Я пропустила его вперед и закрыла дверь. Когда повернулась, Киан уже стоял на коленях перед моим креслом и, медленно выгнув спину, заложил руки за спину. Что же, он сам выбрал, как нам разговаривать.       Я села напротив него, но не сразу нашла слова. Сверху послышалась возня и какая-то брань. Но те разборки меня сейчас не интересовали, только Киан. А что именно я хотела ему сказать?       — Посмотри на меня, — голос был слишком задушенным и в то же время грубым, но так получилось. Он повиновался, только сжался, становясь еще меньше.       — Я все знаю. И о твоей преданности мне тоже. Только ты хотел предать не меня, а власть в лице куратора, ставя под сомнение его решения, — слова давались с трудом: вновь пришлось переступить через совесть, копируя тон тех, кого я до самой смерти буду ненавидеть. Ненавидеть и бояться.       Я увидела, как Киан нервно облизал опухшую губу и еще ниже наклонил голову. Хорошо, что он опять смотрел в пол, а не на меня.       — Но дело даже не в этом. Твоя попытка ничем бы не обернулась. У ополчения нет сил вытащить своих, а те слухи об их способности выжигать с Темных руны — только сказки, чтобы подкрепить хлипкую веру.       Я хотела сказать что-то еще, но остановилась, заметив, как напряглись мышцы его рук.       — Я не могу ничего не делать, госпожа, — хрипло, но уверенно произнес Киан. Тот самый, что за четыре года и слова мне поперек не сказал? Который был вынужден видеть все, что я делаю, и не вмешиваться. Наверное, он все надеялся, что я что-то изменю.       Но я просто сломалась.       — Ты не можешь с этим смириться, а теперь мне опять придется искалечить тебя, чтобы другие не усомнились в моих собственных взглядах.       — То есть те… жители, которые сейчас в тюрьме, должны умереть? — игнорируя слова о его судьбе, спросил он. — Так должно быть? — он впервые без опаски и совершенно открыто поднял на меня глаза, покрасневшие и заплывшие после избиения, и уже не опускал. Опущенные к коленям руки разжались и совсем не дрожали. А потом он спросил. Тихо и почти безэмоционально: — Вам правда все равно?..       Я приложила немало усилий, чтобы не отвести взгляд. В его вопросе было тихое и покорное разочарование, на которое нельзя было дать сухой ответ. И Киан опять опустил взгляд и склонил голову. Сдался.       — Я просто знаю, что один человек не способен изменить мир, сколько бы ни прикладывал на это усилий. Мир меняет человека, а не наоборот. А потом становится просто поздно.       Вот та правда, которую я испытала на себе. Глупая девчонка, решившая, что все это — только игра, сказка, в которую я попала неслучайно и с какой-то особой целью. А потом меня научили видеть реальность.       На мои слова Киан молчал, и я не стала дожидаться ответа. Поднялась с кресла и вытащила из-под кровати маленький саквояж с лекарствами. Мысль о том, что сейчас я могу помочь Киану хотя бы так, успокаивала. Лечение всегда помогало отречься от всего, просто вспомнить, кем я когда-то хотела стать и могла бы, сложись все иначе. И даже если…       — Ты неправа, — вдруг услышала я тихое.       Его обращение стало настолько неожиданным, что я чуть не уронила все, что успела взять в руки. Он развернулся в мою сторону и заглянул в глаза. Поднялся на ноги — медленно, осторожно — и встал с другой стороны кровати. Я никогда не видела его таким… таким свободным от обязанностей и необходимости подбирать слова в разговоре со мной. На секунду замешкавшись, он сделал еще один шаг и с совершенно неуместной надеждой заглянул в глаза.       — Ты говоришь, что ничего не изменить. Но это не так. Когда у тебя был выбор, ты изменила мою жизнь и жизнь Келлы. Ты спасла нас, хотя могла этого не делать.       — Я ничем не рисковала.       — А сейчас риск не стоит их жизней?       — Ничего не выйдет.       — Тебя пугает не это, — остановил Киан. И у меня появилось такое чувство, будто это он видит меня насквозь. — На самом деле ты боишься опять оказаться в камере, один на один с болью. Снова стать никем. Считаешь, что сделала достаточно и теперь имеешь право уйти на покой.       В его голосе была мольба, а не упрек. В глазах — сожаление и такое сильное желание помочь, что я не могла заставить себя его остановить.       — Поэтому ты так хочешь доставить Темного в тюрьму. Это не из-за долга. Ты не веришь во все эти прогнившие идеалы. Но так даже хуже. Однажды сломавшись, ты думаешь лишь о своей жизни, убеждая саму себя, что ничего в этом мире нельзя исправить. Только можно, если бы ты по-настоящему попыталась.       У меня не было слов. Не хватало воздуха, чтобы… просто… Он высказал мне это в лицо, будто вывернул меня наизнанку, хотя даже не напирал и не пытался давить. Но все равно та маска, к которой приросло мое лицо за семь очень долгих лет, дала трещину. Не сразу, но я почувствовала, как по левой щеке потекла слеза. Он был прав во всем. И каждое слово просто забивало гроздь в мой гроб. Трусливая тварь, которая слишком боится за себя, чтобы думать о других. Боится лишиться этой мизерной власти, которую получила, отрекшись от своих идеалов. Если бы он сказал мне это раньше, я взяла бы в руки кнут. Но теперь… после встречи с Темным, казни, разговора с ополчением, после всего я не могла даже близко понять, что делать. Как реагировать на правдивые слова о том, в чем не хватало духу признаться даже самой себе?       Но вместо откровения я вновь попыталась принять оборону.       — Если будет война, от Империи ничего не останется. Погибнут все, и в первую очередь те, кто этого не заслуживает. — Он поджал губы и, не будь между нами кровати, хорошенько встряхнул бы меня за плечи. Это желание хорошо читалось в его глазах.       — Страх войны — только повод подавить любое мнение, с которым не согласен Император. Оглянись. Все и так в крови, хотя войны еще нет. Сколько должно пролиться крови, чтобы Император почувствовал в своих силах достаточную власть? И сколько ты сможешь смотреть сквозь пальцы?       — Хватит… — я просила. По-настоящему просила, потому что это было слишком. Хотелось выть в голос от того, что я столько лет пыталась в себе уничтожить. Все убеждения, попытки договориться с совестью… Все-все-все.       Киан подошел ко мне и осторожно взял мои руки в свои. Они были очень горячие, как будто даже обжигали. И я дернулась, почувствовав, как меня опять охватывают его воспоминания. Хотя очень хотела бы сохранить это прикосновение.       — Я знаю, что тебе страшно все потерять. Я видел, что происходило каждый день, но боялся вмешиваться, что-то говорить, — мне хотелось, чтобы он остановился, пусть даже его голос звучал мягко и помогал успокоиться. Из всего знакомого и привычного остался только его голос, но я не хотела это слышать: сегодняшний день и без него слишком сильно ударил по самообладанию. Слишком. Но Киан заговорил снова: — Знал, что не станешь слушать раба. Но раньше ты никогда не причиняла боль тем, кого нельзя назвать врагом, — я грустно улыбнулась его наивности. Если в моих руках оказывался крепкий мужчина с подозрением на укрывательство, это не уравнивало наши силы и не делало противостояние справедливым. У меня всегда оказывались нужные аргументы. Жены, дети, родители. В ход шли любые способы, когда не помогали пытки и моя способность проникать в чужой разум.       — Это не так. Просто ты не видел, а я старалась забыть приказы и идти дальше.       — Так неужели они не должны за это заплатить? — спросил Киан, искренне веря в то, что моя вина не так велика, как вина Службы. Я была ее орудием, но слишком двулично отрицать свою причастность. Пусть и появился такой соблазн.       — Выходит, я тоже должна заплатить. За жизни всех, кого убила по воле Службы. Так? — уже спокойно спросила я.       Киан коротко замотал головой и вытянул губы в ровную линию. Его потемневшие от засыхающей крови брови чуть заметно дернулись вверх.       — Помоги это остановить. Это будет верной платой.       — Против них не найдется достаточной силы. Не используя методы Службы, ополчение не выживет. Я хотела, пыталась. Когда попала сюда, семь лет назад, — конечно, об этом он ничего не знал. Но пусть мои слова звучат так, будто я приехала сюда из вольных народов или из-за моря. Важно было другое: я хотела объяснить ему, почему не могу поверить. — В первые недели, когда я увидела непрекращающиеся облавы, когда поняла, что могу считывать и мысли, и эмоции… мне казалось, я даже без знания языка смогу поднять настоящее восстание, незаметное для чужих глаз, пока не станет поздно. Только Служба не дала пламени загореться, — на последних словах голос стал ниже. У меня получилось опять отгородиться от эмоций, и договаривала я уже почти спокойно. — Это было наивно, а платой стали человеческие жизни. Много жизней, и моя собственная.       — Но тогда у тебя не было статуса, доверия со стороны Службы. Ты не владела ни информацией, ни знаниями. У тебя не было опыта. А сейчас есть шанс связаться с ополченцами, они ведь здесь, и использовать силу Ариэна, чтобы спасти…       — Что? — я открыла рот и опять закрыла. — Что ты сказал? — теперь он тоже понял, и мольба в его взгляде сменилась страхом.       — Я… д-думал, вы это увидели.       — Этот Темный — брат Императора? — Киан неуверенно кивнул и попытался что-то вставить, но я перебила. — Тот, который убил своего отца?       — Он не убивал. Император подставил его, чтобы править самому и получить возможность избавиться от всех Темных, — Киан почти тараторил, думая, что я перебью. Но я слушала.       — И это правда?       — Я слышал об этом и… видел, — этого недостаточно. Но правду об убийстве родного человека я могу спросить у Темного, Ариэна, сама. Потом, если хватит смелости.       Сейчас важно было другое. Меня сломала изнутри одна страшная навязчивая мысль. Мысль, узнав о которой, Киан не смог бы скрыть разочарование. В моих руках оказался бежавший брат Императора, и за его жизнь я навсегда смогу вернуть свою.