Долг и верность

      

Эвели

      «Не ударишь ты, ударят тебя», — вот, что я слышала каждый раз, когда моими руками истязали и без того замученных обитателей Ботфорда. Вот, что говорил мне Роберан, начальник Тайной Службы, и в этот момент на его лице не было ни единой эмоции. А потом с такой же холодностью и отстраненностью приказывал продолжить очередную мою пытку.       Ему всегда это нравилось: внушать страх и владеть своими жертвами. И душой, и телом. Каждый ищейка проходил через его руки. Слабого человека били и унижали, ломали его надежду и веру с максимальным уроном для психики, чтобы потом из пепла возродился бездушный монстр, не способный на те эмоции, которые делают нас людьми. Роберан был мастером и потратил считанные недели, чтобы сломать мою веру в человечность: сложно продолжать верить, когда пленник соглашается истязать собственную сестру, только бы прекратить свою боль.       Это — причина, по которой я сравнивала цены моей жизни и жизни Ариэна? Рискнуть всем и окунуться головой в неизвестность или закончить то, что начала, и сдать Темного. Этот выбор меня напугал. Такая эгоистичная и циничная мысль, которая, тем не менее, появилась в голове и за секунды полностью завладела моим вниманием. Мой покой за жизнь человека. И я правда могла выбрать. Это был не просто породистый отступник из бывшего состава аристократии — брат самого Императора, которого было принято считать мертвым. Мой билет, дарующий полную власть над собственной жизнью: жрецам не нужно будет пытаться создать искусственную связь между Темным и Светлым, только восстановить родственную. Значит, мои услуги больше не понадобятся. Свобода…       Только вот сейчас я смотрела на Киана, который боялся моего решения, но не имел права с ним спорить. Смотрела долго, не решаясь хвататься за его мечущиеся в хаосе мысли, и поняла самое главное. Поняла свою иллюзию, которую холила и трепетно взращивала, возводя до абсолюта: не будет покоя. Нигде и ни с кем. Никакой мир не даст мне забыть все, что было. Все решения, которые принимала я, но из-за которых страдали другие.       — Прошу Вас. Не надо… его…       Хотелось что-нибудь сломать. Взвесить в руке полупустую колбу с засушенными цветками донника и бросить ее не глядя, со всей силы, чтобы вслед за расколотым пузырьком на голый пол посыпались осколки овального зеркала. Но я сдержалась, только громко со свистом втянула воздух через сжатые зубы. Киан вздрогнул и опустил голову.       — Молчи.       «Ты сломал мою надежду. Может быть, не хотел. Но это ты заставил меня открыть глаза!» — так хотелось закричать на него, ударить за то, что разрушил привычное существование своим чертовым мировоззрением. Нельзя просто идти дальше — извиниться за все плохое и начать исправлять ошибки.       Как мы спасем тех людей от смерти? И даже если получится, что делать дальше? Куда мне идти, кем быть? Кто поверит бывшей ищейке, много лет зарабатывающей себе репутацию бездушной убийцы? Эти вопросы все крепче и крепче затягивали на моей шее веревку. Внутри закипало столько энергии и ненависти. Хотелось направить ее хоть куда-то, чтобы на глаза не набежали опять слезы.       — Выйди. И не вздумай сегодня попадаться мне на глаза, — отчеканила я, и Киан с большим трудом доковылял до своей каморки. Нет, я не была способна думать о его физическом состоянии сейчас. Достаточно было моего приказа караульным никого не выпускать. Хотя я ведь знала, что Киан не станет даже думать о побеге.       За меня решали, мной манипулировали, оставляя лишь фикцию вместо выбора, но когда настало время принять настоящее решение, я стушевалась. Вот она — правда.       Нет, я не имею права решать так: в одиночестве. Оставался еще один разговор, и у меня не было больше времени его оттягивать.

Ариэн

      Все опять пропало. Стоило только ухватиться за надежду хоть кого-то спасти, способную вытянуть из этого отчаяния, и она тут же рухнула, как карточный домик. Как будто до этого было мало боли, мало корчившейся у ног рабовладельцев гордости. Мало очередного унижения и мольбы. Но мне больше нечего дать взамен.       Я до сих пор слышал задушенные крики — даже через закрытые окна, и вина продолжала грызть изнутри. Я бы спас столько жизней, если бы смог совладать с ситуацией в прошлом и не позволил эмоциям руководить. Но я позволил. И теперь оставалось только смотреть и слушать, и ненавидеть себя за неспособность вмешаться. Были бы силы, только это желание из разряда невыполнимых.       Я не смотрел на своих караульных, цепных псов, успевших показать свой оскал — которым ничего бы не стоило забить того невольника до смерти. Не слушал, о чем они в полголоса спорят. И старался не гадать, что последует за тяжелым глухим звуком этажом ниже.       Наверно, просто пытался исчезнуть, раствориться в спертом разогретом дневным солнцем воздухе. Поэтому, когда ищейка почти что ворвалась в чердачную комнату, отчего-то растеряв всю хладнокровность, я не отреагировал — только поморщился, когда приятный холодный воздух ударил по ногам. Какая теперь разница, чего еще она хочет?..       — Всем выйти, — ее голос прозвучал удивительно глухо, хотя я предположил: она здесь, только чтобы указать мне мое место. В тот раз она четко показала, чего стоят мои просьбы, в этот раз покажет, чего стоят мои попытки сопротивляться. Я не буду ни о чем просить.       Дверь тихо хлопнула, и я украдкой поднял на нее глаза, но, как и в тот раз, не увидел злорадства или предвкушения. Взгляд ее темных глаз был уже не отстраненным, больше растерянным, как будто она искала какие-то ответы, но никак не могла найти. И была в каком-то подвешенном состоянии, что, наверно, должно было меня порадовать, как возможность хоть как-то ей отплатить. Но я не чувствовал ничего, потому что знал: стоит только вернуться к реальности, и гнев меня уничтожит.       Однако вместо очередного противостояния, из которого я бы не вышел победителем, она медленно развернула стул в мою сторону, мельком взглянув на пустую посуду, стоящую на столе. Да, голод оказался сильнее моей гордости. И если она хоть словом об этом обмолвится, я не посмотрю на слабость и сковывающие руки цепи. И без того было слишком тошно.       Но она молчала. Долго. Заставляя ежиться под ее взглядом, смотреть в неизвестность. А потом, хмыкнув, задала вопрос:       — Ты правда сдержал бы слово перед Кианом? — вначале я не понял. Имя было смутно знакомым, но не настолько, чтобы выудить его из памяти сразу. А потом, со слишком большим запозданием, до меня дошла причина, по которой этот вопрос появился. Тот невольник. Что она с ним сделала, чтобы узнать об этом? Или не только об этом.       Я хотел уже оскалиться в ответ — все равно терять нечего, — но вопрос был испытывающим, а не злорадным. Это я почувствовал не сразу, но когда понял, не сдержал удивление. Ответить правду или…       — Я бы попытался, — и почему-то ответил честно. Со слишком сильными — человеческими — чувствами она смотрела на меня, почти прося не демонстрации силы, а простого разговора. На одну секунду мне показалось, что передо мной другой человек. По крайней мере, уже не тряпичная кукла, не способная на эмоции и сострадание.       Но вряд ли это меняло хоть что-то для тех, кого казнят завтра. Сегодня же не изменило. Тогда к чему она задает вопросы, перед тем как назначить наказание за попытку побега? Черт возьми, что за очередная игра и чем она закончится? Она что-то узнала и хотела убедиться в сделанных выводах. Значит, Киан рассказал ей больше, чем стоило. Но было бы неправильно солгать и ответить «да». Даже ей. Никогда не умел лгать.       Она как-то странно кивнула — словно сама себе — и наклонила голову набок.       — Почему?       — Что значит почему?       — Что тебе мешает вернуть свою силу и исчезнуть? — я вспомнил тот момент, когда недели две назад стоял перед выбором: попытаться сбежать или остановить наказание. И еще раньше, когда посмел не подчиниться прокуратору и сохранить жизнь Маркусу. Наверно, это тянущее ощущение называлось совестью. Сколько раз убеждался, что заплачу за такие попытки что-то изменить сполна, а все равно не могу отступить. Как не смог пойти на договор с совестью в последний раз. Всегда проще было подставить спину под кнут или встать на колени, но знать, что это правильно.       — Я дал слово, — звучало жалко. Что может стоить слово раба? И неважно, кем был раньше. Будь я умнее и внимательнее, все сложилось бы совсем иначе. Клетка бы никуда не исчезла — Императора тоже сдерживают оковы, — но точно стала бы просторнее.       — Я знаю, кто ты, — разломала она мои мысли. Словно ударила плетью по лицу. Я ведь догадывался, что Киан и об этом мог сказать, но все равно не смог сдержать тихий стон. Цепи на инстинктивно дернувшихся руках неприятно звякнули. — Его Величество Император был бы рад тебе, — она сузила глаза и, чуть наклонившись вперед, опустила локти на колени. При упоминании о брате от постороннего внутри всколыхнулась черная ненависть, и я сжал кулаки так сильно, как только мог. — Ты все еще собираешься сдержать свое обещание и вернуться?       Отгоняя ненависть и желание после такой издевки впиться в ее шею зубами, я ухватился за мысли о почти позабытой мести и возможности ее свершить. Появлялся шанс попасть в закрытый город и воспользоваться своей силой, направить ее на всех аристократов и касту Светлых. Всех, кто травил и душил обычных людей, кого я клялся защищать и оберегать. На брата…       И тут же себя одернул: был бы шанс, если Киан успел бы придумать план. А сейчас что толку отвечать на ее провокацию…       — Мой ответ ничего не изменит.       — Изменит, — так же спокойно, но твердо не согласилась она. И почему-то всего одного слова, произнесенного неправильным для ищейки тоном, хватило, чтобы заметить произошедшие изменения. Злость исчезла, уступив место непониманию. Почему женщина, которая в наш последний разговор смотрела на меня, словно на пустое место, и не считала невинные жизни хоть чуть ценными, вдруг захотела услышать мнение раба? Проклятая надежда, так быстро завладевшая разумом, будоражила, не давая покоя. Если есть хоть маленький шанс на что-то повлиять, тогда…       — Я бы сдержал это слово, — слабость почти буквально застилала глаза, расползалась по истощенному телу, но ответ я выговорил четко. Потому что вновь начал верить.       Она несколько раз почти незаметно кивнула, смотря куда-то перед собой, потом как-то странно осмотрела меня и остановилась на стертых запястьях. Безо всяких эмоций потянулась во внутренний карман грязно-бежевой укороченной мантии и подбросила какой-то маленький предмет в воздух. Сработала реакция, и я потянулся вперед. Через секунду в моих руках оказался ключ.       Я с непониманием посмотрел на нее, но женщина уже потеряла ко мне интерес: поднявшись на ноги, скрестила руки под грудью и теперь с тревогой смотрела в узкое неплотно закрытое окно на пустынную улицу. Ветер усилился, и крики с площади, обрываясь, исчезали в воздухе. Я поднял обе руки ближе к лицу и попытался ухватиться за головку ключа, попасть в неровную скважину. Полоска металла больно оцарапала уже не раз стертую до крови кожу. Когда браслеты слетели, легкость показалась такой необычной, желанной. И я смогу добровольно надеть их обратно? Должен.       Мне никак не удавалось понять, что у нее в голове. Вначале этот вопрос о моем обещании Киану, теперь — относительная свобода. Когда я в прошлый раз просил, почти умолял ее остановить куратора, она дала понять свою позицию. Что успело измениться за эти часы? Неужели передумала не вмешиваться? Но даже если так, ни в одном варианте спасения осужденных не было меня. Для разговора с куратором — похоже, единственным, кто способен повлиять на казнь, — я был не нужен. То, что предлагал Киан, называлось предательством Империи в лице ее исполнителей. А она была одним из них. Тогда что еще?       Но вслух я так и не рискнул произнести крутившиеся на языке вопросы: боялся спугнуть, возможно, единственный реальный шанс. И просто ждал, когда она, наконец, расскажет, к чему весь этот диалог.       — Я хочу знать, что случилось на самом деле десять лет назад, — это прозвучало как просьба, будто я мог отказаться, не боясь последствий. Будто был выбор. Только от слишком тяжелых и до сих пор четких воспоминаний по телу пробежали мурашки. Стоило многих усилий не оскалиться в ответ. — Расскажешь?       — К чему эти вопросы?       Она молчала дольше, чем я думал. Отвернулась от окна и, не опуская рук, прислонилась к стене. Я поднял сложенные на ногах тяжелые цепи и не без удовольствия сбросил их на пол. От громкого резкого звука женщина чуть дернулась, подняв плечи.       — В моих руках твоя жизнь, — ее голос опять был абсолютно ровным, лишенным эмоций. Такая интонация и пугала больше всего, с силой дергая что-то внутри. Но в то же время она первая, кто сказал это без презрения и насмешки. Не пытаясь задеть достоинство — только показала, что лежит на одной из чаш весов. — И я хочу поступить правильно.       На несколько долгих секунд я завис, пытаясь принять решение и не брать в расчет то, кому должен дать ответ. Хотя было кое-что, одна деталь, которая заглушила мою ненависть к ней. Все ее действия и слова, и даже то наказание, не приносили ей никакого удовольствия. Это была необходимость, альтернативой которой наверняка могло бы стать мое положение. Всего лишь моя догадка, но сейчас, когда она выглядела почти человеком, казалась весьма реалистичной. Жаль, что я задумался об этом только сейчас.       Я опять наклонился на стену, невольно поморщившись от прикосновения. Просто слишком сложно было ни на что не опираться. И голову тоже после достаточно сильных ударов хотелось хоть на минуту опустить на грудь. Но о физической боли я почти не думал, не раскладывал по полочкам ощущения — привык, что каждую секунду чувствую боль, как признак того, что все еще жив. Начинало колотить из-за этой неопределенности, которая слишком сильно била по нервам: так, что начинало сдавливать горло.       — Можешь не прятать метку. Никто не зайдет. Я знаю, что ты можешь направить силу на регенерацию, — на мой удивленный взгляд она пояснила: — иначе после бича ты бы не выжил.       Я скептически отнесся к такому предложению, но раз она уже все поняла, чем я рискую? И без того много факторов, мешающих сосредоточиться. Вдох-выдох, и я второй раз за долгие годы решился использовать силу по-настоящему. Все так же — медленно и постепенно — она возвращала коже виска и запястий уродство, за которое мне было стыдно. Но я не отводил взгляда, пытаясь уловить любой оттенок эмоций на ее лице. И увидел, как едва-едва нахмурились ее брови.       — Как ты это делаешь? — на вопрос нахмурился уже я. Одно дело подтвердить то, что и так ей известно, другое — показать лазейку, которую она вполне сможет устранить.       — Мне повезло, — с опаской бросил я и невольно выгнул спину, когда чуть зажившие раны стали зарубцовываться. Ощущение было такое, будто кто-то проходится по спине ледяными пальцами. Неприятно. Но когда-то было куда больнее.       Мы молчали долго. И эта тишина становилась давящей. Как назло, вокруг вообще не было звуков. Никто не ругался, не топал по скрипучим половицам лестницы. Не кричал… Я видел, что она хотела получить ответ на свой вопрос, но как рассказать о том, что так долго мучило и убивало изнутри, заставляя выть и сбивать в кровь костяшки? О том, что сломало меня десять лет назад. Я не смогу говорить так же бесстрастно, как говорила она об одной из своих ошибок. И не смогу принять отсутствие ее реакции на мою историю. Но то, о чем я никому никогда не говорил, просилось наружу. И я сдался.       — Наш отец распорядился указать в бумагах имя будущего Императора. По предположениям приближенных, им должен был стать я, как обладатель более мощной, Темной, силы. Хотя Ясон был старше, и он всегда хотел этого больше меня, но у него был не тот характер… — голос захрипел, и я растерянно закрыл глаза, пытаясь прогнать воспоминания. — Отцу не нравилось, что брат проявлял эмоции в любых ситуациях, переговорах, даже в поединке. И не мог догнать по силе меня. А потом отец заболел. Я не мог помочь ему: возраст брал свое, Природа брала свое. И в тот день, когда ему стало чуть лучше, я… я просил его передумать. Дать Ясону шанс стать тем, кем он хочет быть. Говорил, что он достоин не меньше моего. Но отец не слушал. Мы тогда очень сильно поссорились. И тот разговор, — я прикусил губу, выгоняя из памяти ту картину. Императорские покои с высокими белыми потолками, украшенными мозаикой, кровать с оранжевым атласным балдахином, на которой полулежал отец. И ярость, с которой он смотрел мне в глаза за то, что я посмел идти против его воли.       — Я ни о чем не жалел сильнее, потому что он стал последним. Я знал, что время его смерти медленно подходило, но не думал, что не успею попрощаться и попросить прощения. Через несколько часов отец умер, а потом за мной пришли. Брат обвинил меня в убийстве, — я впился поломанными ногтями в кожу предплечья через тонкую ткань рубашки и тихо зашипел. Даже сейчас не верилось, что все это происходило на самом деле. — Он столько всего наговорил, кричал, пока меня тащили в подземные камеры. Что разочарован во мне, что ненавидит, что заставит заплатить за смерть отца. А я ничего не мог понять, не слышал даже, пытаясь как-то… это… — голос не слушался: дрожал. Пришлось остановиться. Только сейчас я заметил, что под пальцами левой руки расползалась прорванная ткань. — Почему мой родной брат, из-за которого и произошла ссора, думает, что я стал предателем и отцеубийцей ради того, чтобы занять его место. Но я никогда этого не хотел! Уже потом, когда мы остались один на один в тесной камере пыток, я начал понимать. Не поверил. Но убедился в правде, когда брат вытащил из огня раскаленное тавро. Он был предателем. Он воспользовался моментом, чтобы обвинить меня, и убил. И ничуть не жалел об этом. Наслаждался. И я… я хорошо помню свой крик, и то отчаяние, которое… — мне не хватило сил найти подходящее слово, чтобы описать ту боль, немыслимую боль, проедающую насквозь. — А он смеялся, ставя это клеймо предателя на моем лице, и говорил, как рассказал обо всем матери. Говорил, что она хочет моей смерти. Думаю, в этот момент он не лгал, а я понял, что больше ничего не могу. Что я никто, что нет у меня больше ни семьи, ни имени, ни будущего. Он сказал, что хочет… отомстить за то, что я всегда был первым, прежде чем подписать смертный приговор. Мой родной брат.       Мне была невыносима мысль о нашем родстве. Самый близкий человек отнял у меня все, чем я дорожил. Как я мог не заметить, что за братской любовью он прятал черную зависть? Мне опять стало больно, как не было больно от голода или ударов бича. И опять вина забилась где-то внутри за то, что я посмел забыть свою главную и единственную цель — возмездие. Но я забыл, иначе не выжил бы даже в первые сутки после тех событий. А теперь насильственное возвращение изламывало все тело в поисках эмоционального выхода. Но я не мог ни ударить, ни сломать, ни даже закричать. Оставалось только сжимать челюсти, до крови прикусывая язык. Нужно было заставить себя договорить.       — Я как будто сломался изнутри и ни на что больше не реагировал. Даже не помню, как кто-то вытаскивал меня из пыточной, умоляя бежать, пока не стало поздно. Я тогда даже не думал о мести. Мне кажется, тогда я вообще ни о чем не думал.       Я замолк. Слишком тяжелыми оказались воспоминания. Неверие, страх, боль, пустота, побег. Караван работорговцев, на который я нарвался в предгорье. О том, что было потом, я предпочел не вспоминать.       Но воспоминания все равно всплыли. Показательные порки, попытки сломать и подчинить, унижения, бесконечные часы работы под солнцем, убийства и кровь таких же рабов, как я, на моих руках. Бесконечная череда господ, их заплывших довольных лиц, потных и липких рук, ощупывающих тела, как бездушное имущество. Десять лет унижений, вынужденной покорности и боли. Боли, боли, боли.       — Как ты с этим живешь? — ее голос стал тихим, с каким-то надломом. И я оторвал взгляд от пола. Если раньше я чувствовал толстую глухую стену, за которой она прятала эмоции, то сейчас ее не было. В глазах женщины была только смертельная усталость, уголки губ опустились вниз. Сейчас она показалась мне намного моложе, даже несмотря на морщинки вокруг глаз. Не больше тридцати.       Я выдохнул и попытался выдавить из себя улыбку.       — А разве я живу?