Долг и верность

Ариэн

      Боли уже не было. Остались только ее отголоски, которые я инстинктивно принимал за настоящие удары. Но иллюзия быстро рассыпалась: мне больше не нужно было удерживать небо. И из-за этого я чувствовал полную опустошенность. Вначале она даже не позволила мне очнуться. Показалось, одного резкого неосознанного движения руки хватит, чтобы выдохнуться и опять поддаться кошмарам.       Кошмара не было. Была ищейка, больше похожая на иллюзию, чем реальность. Я даже не сразу понял, что крепко вцепился в ее руку. Как будто тело принадлежало уже не мне. Я чувствовал каждую рану, ее глубину и бугристость, но не чувствовал силы, которая всегда оставалась со мной, а теперь оказалась выпита до дна. И мне самому захотелось пить. До новой боли, до старых, но таких ярких воспоминаний, когда от напряжения — большего, чем я мог бы выдержать — словно рвалась кожа.       Меньше всего мне хотелось кого-то видеть или слышать. Любой звук заставлял откликаться и единственным глазом выслеживать его причину. Казалось, скручивающая все нутро боль вот-вот вернется, потребует большего. Но ведь это означало и другое: что я все еще…       — Я жив? — произнес я уже вслух, но не был уверен, что меня расслышат. И тут я увидел себя, только-только приходящего в сознание. Этот образ всего нескольких секунд близкого прошлого, когда я увидел свое напряженное и осунувшееся лицо со стороны. Он происходил откуда-то изнутри, рисуя яркую картинку огромной жалости и маленького счастья и даруя надежду на то, что во мне еще сохранились остатки природного дара. Я увидел себя глазами Эвели и почти физически почувствовал, как в тот самый момент ее губы тронула улыбка. Столько лет я был отрезан от ментальной связи и забыл, что значит впускать в себя частичку чужого человека. Это было почти приятно. Это доказало, что я все еще на что-то способен.       Она сидела рядом со мной, очень близко, и я не стал отворачиваться: впитывал в себя ее воспоминания. Смотрел на себя со стороны, беспомощного, истекающего кровью. Чувствовал мерзкий запах переваренной еды, растекшейся лужей по каменному полу, и запах паленой плоти. Тот день, когда я решил, что меня вновь предали. Я отвык, и совсем скоро голова загудела, заставляя жмуриться и комкать руками простынь.       Мне нужен был отдых, сон, какая-то передышка. Но Эвели продолжала что-то говорить, продолжала вспоминать, невольно деля наполненные сожалением воспоминания на нас двоих. Теперь она спрашивала, прощу ли я ее. А я просто не нашелся с ответом, еще как-то стараясь восстановить обрывки памяти, увидеть полную картину. Не знаю зачем и почему именно сейчас. Будто кто-то внушил мне, что это самое важное, а мой ответ даст ход событиям. Конечно, это было не так.       Кошмар, который не заканчивался, в реальности потонул в странном плотном дыму и беззвучии. Теперь я наблюдал его и со стороны, все глубже зарываясь в чужую память. Кажется, она не догадывалась. Хотя я и не знал наверняка: чтение сиюминутных эмоций и мыслей унаследовали от Природы лишь Светлые, чтобы угадывать потребности своих подданных. Нам же досталось прошлое, чтобы выискивать источник их боли, первопричину увядания — красивые слова из книг императорской библиотеки, которые для власть имущих больше ничего не значили.       Первопричина пока была от меня сокрыта. И сокрыта настолько крепко, что я буквально видел огромный навесной замок на двери, за которой было что-то неизвестное. Я вдруг почувствовал, что мне необходимо это узнать.       На городской площади не гремел гром, не била молния, и толчки чувствовались не из-за движения земли. Я прокручивал и прокручивал это мгновение глазами Эвели, отдавая на него все свои и без того скудные силы. Что это было?       На секунду, всего на одну секунду перед глазами появилась размытая картинка. Я задержал дыхание, ошарашенно пытаясь понять, что вижу. Но не находилось слов, чтобы описать. Словно другой мир. Он и был. Незнакомые вещи, разложенные на застывшей черной поверхности, замершие в предвкушении люди в странной яркой одежде. Они зачем-то зажали руками уши. За ними на огромных колесах возвышался уродливый черный монстр. И вдали… дома? Такие высокие и блестящие, будто подпирающие небо, пики горного хрусталя. У картинки был запах. Совершенно незнакомый, отравленный, и в то же время напомнивший тот самый, что появился на площади, когда начала оседать поднявшаяся пыль.       — Что это было? — глухо спросил я, силясь уловить ускользающее видение. Но оно исчезло так же резко, как и появилось.       Эвели не ответила: вся сжалась и резко вскочила, что наверняка отдалось неслабой болью. Я не понимал. Прилив чужих воспоминаний, который заполнил меня до самых краев, оказался настолько неожиданным, что я забыл обо всем остальном. Мне было больно, но и ей тоже. И эта уверенность позволила мне — пусть лишь про себя — ответить на ее просьбу.

***

      Вернулась Эвели не сразу: лишь как только я, вдоволь напившись прохладной прозрачной водой, снова и уже громко ее позвал. И теперь казалась такой уставшей, потерянной. Она взглянула на меня как-то исподлобья, с опаской. Но я не рискнул спрашивать сейчас: не знал, с чего вообще возможно начать, и так что уже ни пришло в голову за время ее отсутствия. Знать бы еще, что она чувствует. Но лицо было непроницаемо и оставалось таким до тех пор, пока она не села на свою кровать.       — Принести еще воды? Нужно осмотреть ра…       — Эвели… — перебил я. Она неестественно выпрямилась и, брезгливо сморщившись, закрыла глаза.       — Это было не землетрясение. — Лицо в миг разгладилось. Ее голос позвучал буднично и почти спокойно, но все же она переиграла. — И не гром. Это был дымный порох и пороховая подмазка. За воспламенением последовал взрыв, — она пристально посмотрела на меня, ожидая реакции.       Я вновь ее не понял. Последние слова были совсем незнакомы, я не вспомнил даже похожих, с трудом пытаясь повторить их инородное звучание. Но, судя по ее взгляду, такие слова точно существовали там.       — При горении взрывчатой смеси в замкнутом пространстве образуются газы, которым некуда выйти, резко повышается давление, и происходит взрыв, — совершенно бесцветно и холодно сказала она, хотя я еще не просил объяснений. Которые тоже совсем не привнесли ясности. — А то, что ты подглядел в моих воспоминаниях, называется машиной. Автомобиль моих родителей. Его колеса — металл и резина. Он работает на двигателе без чьей-либо помощи и питается топливом — бензином, — проговорила она на одном дыхании, ни разу не моргнув. Я понимал, что те воспоминания и реальность разделила пропасть, но Эвели ни разу не запнулась, не поморщилась, пытаясь что-то вспомнить. Для нее, кажется, картинка до сих пор продолжала оставаться четкой, хотя больше я ее не видел.              — Когда? — коротко спросил я, пытаясь принять и поверить. О таком нельзя солгать, я ведь сам все видел, но как такое может не пугать?       — Семь лет назад.       Я смутно вспомнил наш первый почти нормальный разговор, когда она на эмоциях рассказала о своих попытках спасти невиновных. Тогда я ее слова воспринял иначе: судьба беглой рабыни или изгнанницы из вольных земель. Теперь это кажется более милосердным.       — Но там дни были короче.       — Где «там»? Откуда ты?       — Разве это важно теперь? — не давая мне времени ответить, она вновь заговорила, но теперь не глухо, а твердо и четко: — нужно вернуться в город. Я должна узнать, что куратор успел донести на меня и тебя, прежде чем принимать решение, что делать дальше. И найти Киана.       — Стой… — и все-таки принять такое у меня не получалось.       — Я ведь не спрашиваю, как ты стал гладиатором и почему согласился убивать.       А лучше бы спросила. Эти воспоминания были неприятными — больше, чем просто неприятными, — но я бы рассказал. Рассказал бы об очередном побеге, после которого опять напоролся на чей-то мелкий лагерь. Рассказал бы о том, как впервые за много месяцев и лет схватил настоящий меч, и как его тяжесть оказалась для меня непривычной и почти новой. Как дрался и успел убить нескольких солдат, прежде чем на шее затянули петлю и меня повалили на землю, и тогда же решили мою судьбу. Как я пытался договориться с другими пленными встать плечом к плечу, но в ответ слышал лишь смех. Ведь никто из них не хотел умереть мучительной смертью за неподчинение правилам арены, когда как за победу можно было получить свободу. И поэтому я дрался с такими же животными, какими становились зрители на пике своего возбуждения, пока лилась кровь. Пока не встретил в бараках Маркуса из перебитого племени кочевников... Я бы рассказал ей, как антрепренер, однажды поставив нас в пару, решил на публике разыграть «союзников». Как публике нравилось. До последнего боя.       Вместо этого я лишь коротко произнес:       — Это было больно. Но я хотел выжить. — Она с сомнением посмотрела на меня, но, кажется, постепенно расслабилась. Опустила плечи и подперла руками подбородок. Человек на многое способен пойти и многим готов поступиться, чтобы выжить. И без силы я понимал это и убедился, что ей это тоже не чуждо. Но все же решил договорить, избегая тишины: — Вначале чтобы отомстить, потом чтобы погасить бессильную ярость, а после… не осталось уже ничего.       — Кое что жизнь не смогла у тебя забрать, — твердо запротестовала Эвели, опустившись по стене на соломенную подстилку. — Сострадание. Помню, как ты протянул побежденному руку. Толпа так ревела, а я не позволяла себе отвлечься от задания. В тот момент, знаешь, я почувствовала — на секунду — такое облегчение. Что не все вокруг еще стали циниками и лицемерами, как я. Мне было почти плевать, что будет с вами потом, и когда я шла к прокуратору, когда увидела твою битую спину, я думала только о том, как завоевать внимание этого мерзкого ублюдка. И даже близко не позволяла себе представить, как тебе больно.       Наружу вылезли первые выводы о ней, первые мысли, ненависть. Но теперь казалось, что это было так давно. Сколько всего я тогда наговорил и надумал, а выходит, она и спорить с этим не стала бы. Я хотя бы не прятал никогда ненависть за улыбкой и не притворялся другим человеком, а каково ей было жить в таком противоречии и каждый раз себя одергивать?       — Вот такая вот я, — заключила она, хотя я ни разу не посмотрел с упреком. — Разве этого мало?..       Я отвлекся, глядя на нее. Больше мне не хотелось лезть в ее воспоминания, впрочем, я бы уже не смог: Эвели взяла свои эмоции под контроль, а я сам едва держал глаз открытым от гудящей по всему телу боли.       — Как ты выжила?.. — начал я, пытаясь сформулировать что-то вразумительное.       — Подчинившись. Это единственная моя жизнь, у меня другой не было. — Эвели прокашлялась и принялась одной рукой осторожно закладывать подготовленный хворост в погасшее кострище. Ее тонкие губы были сомкнуты, меж бровей, как и всегда, пролегли вертикальные морщинки. — Была одна девчонка, которая жила идеалами и сказками, очень давно. Это ее баловство и ее дом ты видел. Я уже говорила, что с ней стало после.       Я вновь вспомнил наш разговор перед казнью: страх, отчаяние и смирение. "И не сбежать никуда", — тут я сам себя остановил: мы ведь находились почти в горах. Тех самых, за которыми в степях лежали вольные земли, где неважны были грамоты, деньги, положение или цвет кожи. Пристанище для всех беглецов, изгоев, воров, ублюдков и мошенников. Она не могла об этом не думать. Особенно сейчас, когда потеряла все, что пыталась отстоять ради выживания.       — Что теперь будешь делать? Бежишь в вольные земли?       — Я и раньше об этом думала, но боялась неизвестности и преследования. Роберан очень быстро отбил у меня желание сбегать. — Ее передернуло, а на лице появилось отвращение, заставившее замолкнуть на долгие минуты. Только когда пламя занялось, она продолжила: — Я уже жила так: перебираясь с места на место с ощущением, что кто-то даже во сне дышит мне в спину. Это слишком страшно, слишком сводит с ума, выматывает. А сейчас… — она посмотрела на меня как-то оценивающе, потом перевела взгляд на солнечный выход. — Знаешь, как там красиво? Не видно ни одного города, и никто не кричит от боли, по листве не стекает кровь. Я родилась не здесь, это правда. Но назад пути нет и, наверное, никогда не будет. А жизнь идет. Мы вместе изменили что-то в этом мире, значит, не все потеряно, верно? И я не хочу опять бежать, скрываться и делать вид, что ничего не происходит. Хочу быть человеком, чего бы это ни стоило.       Я только кивнул в ответ. Больше всего в этой жизни я хотел того же. С силой или без, но вернуть стране, моей стране настоящую свободу. Всем, кто в ней нуждается. Всем, у кого ее отняли. Всем, кого оклеветали и втоптали в грязь. Не прятаться и не бежать через хребет в чужие земли. Вернуть веру и сражаться за большее, чем собственная жизнь.       Отчаяние было хорошо знакомо нам обоим. Как и надежда, которая вдруг замаячила на горизонте. И она оказалась в сотни раз сильней, наконец, оставляя все лишнее в прошлом.       — Я тоже… не хочу.       Я не удержался и, подтянувшись, коснулся ее холодной руки. Она только удивленно улыбнулась, и я, кивнув на выход, тихо попросил:       — Покажешь?

Киан

      Я торопился в Нордон, как будто каждая секунда могла что-то решить не в нашу пользу. Подгонял оседланную лошадь, но не решался бежать галопом: Венн не торопился присматривать за мной, оставшись где-то позади, а я боялся навернуться с непривычки на узкой тропинке. Удивительно, как нас вообще сюда затащили.       Уже на подъезде — где высокие сосны сменял мелкий кустарник — слышался шум, какие-то выкрики, ругань. В косых переулках между крайними домами было пусто, резиденция губернатора, видневшаяся сквозь неплотный заслон молодых деревьев, выглядела совершенно безлюдной. Только кровавые отпечатки на светлых квадратных колоннах, подпирающих широкий балкон, говорили о том, что не так давно здесь была еще одна бойня. Выбитая железная решетка ворот валялась на земле, покрывшись слоем песка и пыли. На редком пожелтевшем мхе блестели осколки оконных стекол. Здесь точно никого нет. Никто так и не решился занять это место — комфортное и достаточно просторное, — словно здесь до сих пор можно было заразиться проклятием власти.       Мотнув головой, я быстро отправился дальше. Хорошо, что в первый раз мы шли по другой дороге: не с чем сравнивать.       Перейдя через деревянный мостик на боковую улицу, я перевел дыхание — ребра нещадно ныли на каждом движении лошади — и попытался понять, что делать. Еще одна улица передо мной заканчивалась двором, на другой хаотично и, видимо, спешно расставили почти вертикальные заслоны из сцепленных вместе не строганных бревен шириной в два-три метра. Поначалу из-за них я ничего не увидел. Но мое внимание привлек все тот же шум.       Я медленно поскакал дальше. Впереди вся дорога, в ширину между зданиями не больше пяти или шести метров была занята людьми. Я не спешил слезать с лошади, всматриваясь в происходящее. Около домов на расстеленном брезенте лежало оружие: луки и стрелы, копья, одноручные мечи и кинжалы. Простые, но добротные. Оружия было много, как будто кто-то поставил целью сосчитать все, что есть, чтобы дать отпор. По словам Венна, так и было.       На меня не обращали внимания. Маук и двое человек, которые стояли чуть позади него на сколоченной в полуметре от земли террасе, спорили с небольшой толпой, пытаясь ее перекричать. Женщин я не увидел. Только человек сто, каждый из которых счел своим долгом что-то гаркнуть в ответ.       — Даже не вздумай!       — Это возмездие!       — Имеем право!       Крики слышались отовсюду. Я понимал, о чем идет речь. Но неужели за целую неделю горожане не пришли к единому мнению? И что я скажу? Я не знал, куда нам идти, куда нас еще примут, я даже не был теперь уверен, что нас отпустят. И, что пугало меня больше всего, я в любом случае не смогу никого защитить: после ранения наверняка заново придется учиться держать меч.       От меня ничего не потребовалось. Маук, заметив меня, протестующе замахал руками в сторону особо яростных горожан и, сделав несколько шагов в сторону, дернул на себя приоткрытую низкую дверь. Я оглядел маленький дом, прежде чем зайти следом. Со второго этажа женщина молчаливо глядела на толпу словно с чувством глубокого разочарования. Но, наверное, мне просто показалось.       За мной быстро закрыли дверь, но даже тогда шум не исчез до конца. Сейчас люди готовы были рвать и метать, знать бы еще, что причина не в нас.       — Рад видеть тебя на ногах, — вместо приветствия коротко произнес Маук. Даже в полумраке коридора я увидел залегшие под глазами тени. Легкая коричневая туника, подпоясанная тонким ремнем, была сильно помята и потемнела на подмышках, будто он не раздеваясь несколько дней спал прямо в ней. На лбу проступил пот, из-за чего кожа неровно поблескивала, и рыжие завитки волос слипались в мелкие колтуны. Он смотрел на меня уставшими глазами без какой-либо надежды, чуть ссутулившись, словно старик. И дом выглядел точно как хозяин: на отполированных временем половицах виднелись куски растоптанной глины и капли крови, черный от сажи глиняный очаг молчал, раззявив бездонную пасть. Два больших ведра, наполненных мутной водой, стояли прямо на проходе и мешали, но оставались без внимания.       Нет, не таких последствий я ждал после случившегося чуда.       — Взаимно, — я пожал протянутую руку. — Что происходит?       — Они требуют выдать им М’иирша.       — Кого?       — Начальника тюрьмы, — нехотя пояснил Маук, и я остро почувствовал, что зря трачу его время, не решаясь спросить напрямую. — А я еще не добился от него информации. Вдобавок может понадобиться его жизнь, если вдруг солдаты начнут движение к городу. Хотя очень сомневаюсь, что это их остановит.       — А еще пленники остались? — осторожно спросил я, вспоминая кровавые разводы и разбитые окна-бойницы.       — Да вся тюрьма забита теми, кому посчастливилось выжить, — нервно ответил мне Маук. — Правда, раненых много.       — А… мы? — решился я наконец спросить. И вдруг стало страшно услышать его ответ на такой размытый и в то же время абсолютно конкретный вопрос. — Спасибо, что вытащил, но что сейчас…       — Не знаю я, что делать. Не знаю. Я совсем не так представлял себе победу, — Маук провел ладонями по лицу от висков до подбородка. Кажется, с тех пор, как мы виделись в последний раз, прошло лет восемь. Но я до сих пор хорошо понимал его чувства. — Очнулся только ты?       — Да.       — Вам не стоит здесь оставаться. — Внутри разлилось облегчение, и в то же время стало стыдно за такую реакцию. Совесть не позволила мне промолчать.       — Разве… разве вам не нужна помощь?       — А чем мне помогут калеки? — просто, по существу полуутвердительно спросил он. На это у меня не было достойного ответа. Я не почувствовал ни обиды, ни разочарования — реальность, которую можно только принять. Маук быстро осмотрел меня и покачал головой. — Знай, я никогда вас не сдам, но не хочу, чтобы пришлось выбирать. Я готов идти до конца, но по-прежнему не уверен, что готовы остальные, — Маук неуверенно кивнул в сторону улицы. Я подошел к окну, разглядывая расходящихся по разным уголкам людей. Кажется, стало почти тихо.       Я даже не представлял, как бы правильно подобрать слова. Они казались какими-то лишними: ну, чего он мог не знать? Все знает и все видит, и намного больше, чем я. И все-таки напряжение не исчезало, заставляя вновь и вновь прокручивать в голове возможные фразы. Не мог я просто пожелать удачи и исчезнуть, это неправильно, несправедливо.       — И какой план?       — Атаковать, — лаконично ответил он, поведя плечами. — Теперь это должно стать нашей обязанностью.       Как бы им сейчас пригодилась помощь. Сила Ариэна, боевые навыки Эвели. В моем понимании произошедшее на площади должно было как-то сплотить отчаявшихся простолюдинов, но их ненависть нашла иной выход. Ни радости, ни боевого духа. Даже близко не похоже, чтобы кто-то увидел данный «свыше» второй шанс. И кто здесь вообще будет готов что-то отстаивать, когда увидит перед собой настоящих воинов Тайосса? И все же.       — Я понимаю, о чем ты, — произнес я, стараясь не вложить случайно в эту короткую фразу какой-либо оттенок. Просто понимаю.       — Я надеялся, что поймешь, — Маук на несколько секунд прикрыл глаза, будто собираясь с мыслями. — Вам нужно успеть уйти через горы до дождей, или хотя бы до оледенения.       — Через горы? — переспросил я, в который раз злясь на собственную недальновидность. И об этом я тоже вовремя не подумал. Нас ведь вроде как и не должны знать в лицо. Но кто я, чтобы принимать такие решения и брать ответственность? Была бы рядом Эвели…       — В долине почти нет городов, только вглубь Империи, на границе с Азумой. А, если в доносах было что-то более конкретное, вас быстро найдут. Если куратор написал про… про глаз.       — Я решу, — слишком резко, чем следовало, оборвал я. Не хотелось опять вспоминать крик Ариэна. — Но как нам ехать? На чем? Я не справлюсь один.       — Да… да, — как-то почти рассеянно повторил Маук, глядя мне под ноги. Он тут же как-то сник, хотя и не было причины. — Не могу думать еще и об этом, — недовольно, но без упрека буркнул он и усиленно потер пальцами виски. — Еще и кровь эта под ногтями…       — Что?       — Вилар. Умеет терпеть боль, — Маук широко раскрыл глаза, глядя в никуда. В этот раз я не узнал его голос.       — Дожмем, — уверенно и слишком спокойно произнес кто-то с последних ступеней лестницы, отвлекая Маука. На это уверенное заявление я с отвращением поморщился, но тут же взял себя в руки. Не мое дело.       — Куда денется… Да и я… — Маук запнулся, — послушай, не сейчас. Ты только пришел в себя. Отлежись до вечера, я кого-нибудь пришлю, может, еще поговорим. — Маук замельтешил перед глазами, постоянно потирая пальцами переносицу. Я почувствовал, как будто бы покраснели щеки. Это у меня было время как-то оклематься, а как скоро после затишья ему пришлось сдерживать бурю?       В конце концов, я услышал все, на что еще мог рассчитывать. Протянув ему руку, я пожелал удачи, но, дойдя до двери, все же обернулся. Маук так и ходил по кругу, игнорируя спустившегося со второго этажа мужчину, за которым шла незнакомая женщина с уложенными в тугую прическу медными волосами. Я узнал Борра — теперь его лицо от брови до скулы пересекал свежий глубокий шрам — и коротко кивнул на его молчаливое приветствие. Спутнице я поклонился ниже. Она лишь проводила меня сочувствующим взглядом, отчего стало еще неуютнее в чужом доме.       Несмотря на собственные не особо светлые мысли, я заставил себя взбодриться и выпрямить спину.       — Ты справишься, — я произнес это твердо и достаточно громко, чтобы Маук отвлекся и посмотрел на меня. Его лицо вдруг стало серьезным и сосредоточенным. Он расправил плечи и так же уверенно, как и я, произнес:       — У меня нет выбора.       Кажется, в этом я ему завидовал.