Долг и верность

***

      Реальность обдает жаром, затягивает в непроницаемое полотно, лишая кислорода. Боль, неясная, растекается повсюду, вгрызаясь заостренными зубами в кости. Как тогда. Страх. И непонимание. Как укусы сотен насекомых, облепивших тело со всех сторон. В этот момент я ничего не вижу, не слышу и не чувствую. Будто бы уже мертв. А потом приходит ощущение. Ощущение быстротечности ускользающих жизней. Разорванные нити, опутавшие падающее на наши головы небо. Последние вздохи перед тем, как упасть в бездну. И я ловлю их, пытаясь удержать в ослабших руках тонкие и скользкие нити.       Нечто живое удерживает меня в сознании, делясь силой. Пока боль не становится сильнее, сбивает с ног и заставляет до предела открыть рот в немом крике. Будто каждая мышца в теле наполняется живым огнем, плавится и превращается в пепел. Я не верю и не осознаю, просто не могу осознать сквозь непроницаемый купол агонии то, что происходит. Жизнь не обрывается, слышится протяжный звон и глухой треск, будто ломаются чьи-то кости. Снова и снова — сквозь мрак, который живым зверем что-то шепчет у самого уха. Но я не разжимаю руки, удерживая что-то невесомое и в то же время такое настоящее. Не понимая как. Но уже догадываясь. Кровь течет по лицу, стекает на треснувшие от напряжения губы. Такая горячая, она словно оживляет, служит доказательством того, что я все еще существую.       Напряжение почти невыносимо. Раздирает натянутые свыше предела связки, и запах крови, гари, агонии ударяет в голову, заставляя кричать уже в голос. Во всю силу своих легких. Метаться, пытаясь сбросить с себя уже неподъемную ношу, изнутри раздирающую бешено бьющееся сердце. И кричать, кричать, кричать…

Киан

      Первым ощущением была тупая пульсирующая боль, мерзко пробившаяся сквозь плотно натянутые бинты. Но разбудила меня не она — прерывистый крик, перешедший в отчаянный вой. Где-то совсем близко. Я распахнул глаза и инстинктивно дернулся вперед, пытаясь присесть. Голова закружилась сразу, не оставляя попыток разглядеть обстановку. Перед глазами проносились черно-зеленые искрящиеся точки, и я просто упал обратно. Крик повторился, вгрызаясь в барабанные перепонки, и в этот раз где-то рядом послышались торопливые шаги. Задернули ткань, и по укутанному в теплое одеяло телу пробежала тяжелая волна горячего воздуха.              Я хотел что-то сказать, но понял, что не могу. Опухший язык почти не ворочался, и горло ощущалось таким сухим, словно меня всего заполнил зыбучий песок, горячий и рыхлый, скрипящий на высохших деснах. Через силу я вновь открыл глаза и теперь увидел больше. Неровный темный камень с проходящими вдоль и поперек трещинами, в которых прятались абсолютно черные тени. Именно в этот момент я по-настоящему понял, как сильно хочу пить. Живот, налитый свинцом, мерзко заурчал, и меня словно парализовал озноб. Мерзкое ощущение, и мне не хватило сил его прогнать.       Копошение где-то совсем рядом исчезло, и через несколько мгновений передо мной склонился человек. Зрение подводило, и черты лица размылись так, что я с трудом мог утверждать только одно — это был мужчина. Странное разочарование и обида на миг заставили меня сморщиться, но так и не смогли перебороть желание почувствовать на шершавых губах воду. На место большому силуэту, что возвышался надо мной всего несколько секунд назад, пришел маленький и очень хрупкий. Когда же мою голову заботливо подняли и прижали к губам металлический носик, я испытал нечто очень похожее на счастье. Может быть, это оно и было. Осознание того, что я жив и все еще кому-то нужен. Но кроме этой мысли в гудящую голову полезли намного более мрачные. Последние воспоминания, которые отдавали неприятным привкусом железа и неконтролируемым страхом. И страхом совсем не за собственную жизнь, которая мало что значила для других или вовсе не значила ничего. Это сильное чувство ударило, словно молния, по всем нервным окончаниям, будоража кровь, заставляя сжать в кулак поврежденную левую кисть. Даже несмотря на боль.       От холодной воды, полившейся в пересохшее горло, все внутри разом сжалось, исчезли любые мысли. Жидкость казалась чуждой, и тело отказалось ее принять. Вода потекла по щекам и подбородку, затекая в нос. Я закашлялся и дернулся, пытаясь хоть как-то подняться. Тело скрутило так крепко, что стало больно даже дышать. Слабые маленькие руки безуспешно пытались меня поддержать, но я все сильнее кренился на бок, рискуя упасть на ушедшую из-под ног землю. Минутой позже меня вырвало. Адская боль прошлась по всем ранам и ушибам, как будто вгрызаясь в них, и тело заныло, требуя покоя. Требуя так громко, что от его воя заложило уши.       Вторая пара рук подхватила меня за плечи, и я прокашлялся в последний раз. Кое-как попытался вытереть рукавом рот, но даже от этого движения зудели раны, которых я почти не чувствовал или не замечал в день несостоявшейся казни.       Повалившись назад, я ушибся головой о какую-то перегородку и почувствовал острое желание исчезнуть, раствориться: стоило коснуться головой подушки, панические мысли мощным потоком ворвались в разум. Я прищурился и застонал, хватаясь здоровой рукой за чьи-то маленькие тонкие кисти. Осознанно или нет, но я прошептал Ее имя — так громко, как только мог, — молясь, чтобы меня услышали. И даже не обращая внимание на сопротивление и попытку меня оттолкнуть. Но в следующую секунду чужое дыхание стало будто громче, как и тихое завывание ветра и недовольное ржание лошади где-то за пределами пещеры. А затем, сквозь опять надвигающуюся неотвратимую дрему, я услышал тихий детский голос, полный понимания и вместе с тем пугающей тревоги.       — Она жива.       Кажется, только в этот момент я по-настоящему понял, что такое счастье.

***

      Я думал, что все будет иначе. Но ошибся. Не было чуда, не было передышки, не было благодарности и облегчения: дни и ночи слились в мерный и неизменный поток боли и ожидания.       Я так и не смог подняться на ноги и далеко не сразу собрался с силами рассмотреть место, в которое нас зачем-то перенесли ополченцы. Только терпеливо ждал, когда теперь непослушное тело хоть немного окрепнет. Массировал ослабшие мышцы поврежденной руки, отчего теперь уже ничем не обмотанные пальцы начинало слегка покалывать. Ел столько, сколько было необходимо, пусть совсем не было аппетита и желания прерываться на условный перерыв. Злясь на собственное бессилие, следил за тем, как Венн, что присматривал за нами и сухо пересказывал происходящие в Нордоне события, считал убитых и раненых, крепко удерживал бесконтрольно дергающиеся руки Ариэна. И настороженно ждал окончания приступа, чтобы затем попытаться использовать свои лекарства. «Успокоить разум», — как однажды он объяснил мне. Но, кажется, они не особо помогали.       В эти дни я почти не видел солнце, только часть его света, который падал на кромку крошащегося камня, покрытого зеленым мхом, у задернутого плотной тяжелой тканью выхода. И почти не разговаривал, просто не зная, с чего можно было начать. Не находя никаких занятий, я сидел на пахнущей смолой и подгнивающим сеном жесткой койке и часами вглядывался сквозь полутьму в худой неподвижный силуэт всего в нескольких шагах от меня. И ждал, когда, наконец, смогу сделать шаг навстречу. Увидеть. По-настоящему.       Иногда появлялось ощущение, что я застрял в том утре, в моменте, когда Госпожа улыбается. Так искренне, смотря на меня и на Маука, когда говорит о спасении. Она изменилась. Вернее, я знал, что Госпожа всегда была такой, но теперь не осталось вынужденной жестокости и холодности. Я до сих пор боялся в это поверить и в то же время безумно этого хотел. Чтобы она освободилась от своей боли.       Желание увидеть и прикоснуться стало словно навязчивой мыслью. Так близко и так далеко. Живая и в то же время неподвижная, словно слившаяся с горным контуром природы. Это меня пугало. Я даже не думал, что в этом мире еще осталось что-то, способное так глубоко забраться под кожу. Больше не было спешки, ощущения погони и разоблачения, боли и отчаяния, надежды, которая заставляла двигаться вперед и находить в себе силы. Осталась только тишина, в которой рождались мысли. Бесконечные, но ведущие к одному человеку, и от этого еще сильнее начинало биться сердце. Я не мог это остановить. Как только казалось, что все позади, хватало одного взгляда в ту сторону, где лежала Она, чтобы забыть о только-только пришедшей безмятежности. Беспокойство крепло с каждым днем, с каждым возвращением Венна, когда он проверял бинты и медленно непонимающе качал головой. Загноения не случилось, и рана почти затянулась, но Госпожа пришла в себя лишь однажды. Я не задавал вопросов, даже когда восстановился голос, — видел по потерянному взгляду врачевателя намного больше смысла, чем можно было бы вложить в слова. «Она была вымотана и потеряла много крови, и я больше ничего не могу сделать».       Но я продолжал надеяться. Пробуждаясь от беспокойного сна, с испугом поворачивался в Ее сторону, боясь не увидеть, как слабо натягивается на Ее груди ткань. Я не мог думать ни о чем другом. Ни о кровавой расправе и возмездии, о которых мне рассказала прибежавшая в тот день, когда я очнулся, Лора. Ни о перебитой страже и схваченном патриции, который отчаянно отрицал ответственность за произошедшее с его горожанами, ссылаясь на самоуправство куратора. О чуде, в которое уверовали те, кто видел остановленные в воздухе стрелы и сломанные оковы. На это уже не хватало никаких сил.       Я мог только наблюдать, как было раньше, и от этого становилось просто невыносимо.       Вот и сейчас я устало смотрел на лежащего рядом Ариэна и видел, как медленно затягиваются его старательно обработанные шрамы. Глаз, аккуратно зашитый так, что издали казалось, будто он просто сомкнул сильно обожженные веки. Венн действительно постарался и старается до сих пор, практически никогда не покидая пещеру, чтобы промывать и перевязывать раны, кормить, омывать и в случае чего быть готовым помочь. А мы здесь уже, наверное, седмицу.       Коснувшись пальцами лица, я почувствовал уже порядочно отросшую щетину. Странно, но это движение как-то успокаивало и отвлекало. Я опять погрузился в этот странный транс и даже не заметил движений и звонкого детского голоса.       В нашу тесную обитель, тряся перед собой перемотанным нитью пучком зелени, вошла Лора. Ее шаги были такие тихие, что сейчас я бы ничего не заметил, подкрадись она ко мне со спины. Но в ее взгляде не было подобного желания, осталась только осторожность. Еще с самого первого дня нашего человеческого знакомства.              Я отвлекся от наблюдения, начиная вслушиваться в зарождающийся спор.       — …Ну, чем ты меня слушаешь… Я же сказал, должны быть синие цветы. Синие, — я слабо улыбнулся, смотря на недовольного Венна. Не имея физической возможности пробираться через ущелья и еловые дебри самому, он вечно отправлял туда Лору за какими-то лечебными травами, описание которых она никак не могла запомнить. Вот и сейчас, видимо, принесла что-то не похожее, из-за чего преклонных уже лет мужчина опять начал ворчать и совсем не театрально хвататься за голову. — И листья тройчатые, а это что за сорняк? — звеня котелком, подвешенным над небольшим костром, Венн одной рукой продолжал мешать обед или ужин, а другой — нещадно бросать стебель за стеблем пучок собранных растений в огонь. — Самому мне, что ли, забираться туда, Лора?       Девочка насупилась и, ничего не ответив, молча отошла подальше. С сомнением глянула на меня и вдруг медленно присела на свободный краешек моего топчана. Не показывая удивления, я мельком взглянул на ее поцарапанные наверняка еловыми иглами руки. Это занятие явно ей было не по нутру. Несколько царапин тянулись до самого предплечья, а на загорелой коже выступило пару кровавых капель. Но, похоже, ее совсем не беспокоили свежие ранки.       Она, как часто делала, приходя сюда, склонила голову до самого плеча и обняла себя руками. Я понимал этот жест так же хорошо, как направление ветра. Кем бы нас ни считали, а страх от ночной встречи все равно остался, пусть даже ее отец жив и почти здоров. Но, с другой стороны, я ведь и не просил понимания.       — Ты уже можешь ходить? — неожиданно спросила она, искоса глядя на мои ноги. Вспомнив свою последнюю попытку подняться, когда из легких тут же исчез воздух, я поморщился и отрицательно покачал головой. Отголоски боли прошли по телу, служа хорошим напоминанием.       На это Лора вздохнула, по-детски оттопырив нижнюю губу. Видимо, заметив мое удивление, девчушка смущенно улыбнулась и отвела взгляд. Она ведь еще ни разу ничего не спросила: ни про ту ночь, ни про все предыдущие. Я уже решил, что ей ненавистна сама мысль, что мы причинили боль ее отцу. Вне зависимости от причин. Но Венн ответил, что Лора сама вызвалась помочь с ранеными, и, конечно же, не стал отговаривать.       — А знаешь, теперь в городе вас называют героями. Маук, правда, с большим трудом справляется со всеми вопросами, столько всего сразу, но… Все правда верят в то, что произошло чудо, что Природа послала им спасителей, — грустно прошептала она и, раскатав рукава своей рубашки, натянула их почти до кончиков пальцев.       Тяжелым взглядом я осмотрел спасителя, которому самому теперь нужна была серьезная помощь. Словно прочитав мои мысли, Лора тихо продолжила:       — Но герои тоже не могут жить вечно, — в ее голосе было сожаление. Непритворное и абсолютно искреннее. Я опять чего-то не понимал.       Даже если Венну нужна была помощь с Госпожой, Лора не отказывалась, хотя имела полное право ее ненавидеть, как и всех нас в сущности. Это противоречие я тоже иногда перебирал, словно струны, рассматривал со всех сторон, пытаясь понять. А теперь и вовсе Лора говорила так, будто я всегда был ей другом.       — Я сегодня спросила у папы, что он думает… ну… — я кивнул, поощряя продолжить, но она, кажется, засомневалась.       — Он тоже думает, что мы герои?       Я вспомнил, как Госпожа прижимала к горлу ее отца кинжал и властным голосом требовала встречи с ополчением. Вспомнил отчаяние и ярость, с которыми он голыми руками схватился за лезвие. Вспомнил ее слезы и упавшую на пол свечку. Ариэна, который кричал от боли в тюремном лазарете. Обезумевшего Фелара, через слезы смеющегося над собственной немощностью. Таких воспоминаний сохранилось слишком много.       — Он не злится.       — А ты?       — Я думаю, что вы обычные люди, которые рискнули своими жизнями, чтобы спасти наши, — без иронии ответила она, а я только робко улыбнулся и с глубоким вдохом расслабленно прикрыл глаза. Одним камнем на сердце меньше.       Появившаяся серьезность в ее голосе меня впечатлила. Мне даже не понадобилось что-то объяснять, она увидела. Спасибо.       От ее слов, кажется, ушла тревога. Перестало мучить плохое предчувствие, и не пугали мысли о будущем, которого словно не стало. И я позволил себе забыться, ощутив ни с чем не сравнимое облегчение.       Наверное, чем-то она сейчас напоминала мне Келлу. Мою маленькую Келлу, которая тоже слишком рано научилась говорить взрослые и серьезные вещи. Прошло много лет, но эти воспоминания не меркли и не искажались. Иногда я вытаскивал их наружу, словно любовался припрятанным от чужих глаз украшением, а потом бережно клал обратно.       От теплых, но как нож острых воспоминаний нашего расставания стало еще больнее, и я сложил на груди руки, словно этот заслон спасет меня от еще одного страха. Но что-то внутри подсказывало мне — она жива и, возможно, все еще меня помнит. Как же сейчас живет моя Келла?..       Венн осторожно поднялся на ноги, отряхнув колени от прилипших комков земли и каменной крошки, и принялся разливать приятно пахнувшую жидкую похлебку по глиняным тарелкам. Остатки он долил в чайник с узким носом, из которого пытался кормить Госпожу и Ариэна. Без особого успеха.       Я прищурился и потянулся здоровой рукой к переносице. Даже в мыслях мне не хватало смелости назвать Ее по имени. Словно я так и не получил на это право. Что-то внутри опять заскреблось, прогрызая путь к поверхности, но мне совсем не хотелось сосредотачиваться на этом ощущении. Спасти что-то могло только время, а не моя тревога.       Словно почувствовав, что что-то не так, Лора приподнялась и снизу-вверх пристально заглянула мне в глаза.       — Может, я и ребенок, но это не значит, что я не вижу, — я чуть дернулся и от неожиданности приоткрыл рот.       — О чем ты?       Она помедлила, словно решаясь.       — Маук сказал мне, ты сделал всё, что должен был, — наконец произнесла она, взглядом указав в сторону Госпожи и Ариэна.       «Не всё», — тут же пронеслось в мыслях, но я промолчал. Хотел возразить, только не нашел подходящего объяснения. Если бы только был выбор, возможность защитить, поймать стрелу за Нее. Тогда я бы ни о чем не жалел. Но сейчас… Торжество справедливости уже не вызывало радость, остался только липкий страх, крадущийся за мной даже во сне.       Я чувствовал, насколько близок к тому, чтобы потерять все, что у меня осталось. Ощущал так остро, как, наверно, никогда. Даже в тот момент, когда мы оказались на волосок от смерти, столкнувшись в коридоре с начальником тюрьмы. А ведь тогда я тоже ненавидел себя за невозможность защитить, отгородить от такой реальной угрозы. Но в последние дни не было времени думать и анализировать, каждую секунду подстегивал животный страх пополам с предвкушением и нервы натягивались все сильнее. А теперь эти границы исчезли.       Мы хотели спасти тех людей, пусть даже никого из них не знали. Но после произошедшего у меня нет сил удержать Ту жизнь, которая оказалась для меня дороже собственной. И мне понадобилось столько времени, чтобы это понять. Принять и смириться с тем, что я никогда и никому не посмею сказать об этом.       Нервное возбуждение постепенно уступало место усталости. Когда мысли в голове п прекратили раскачивать и проверять на прочность внутреннее равновесие, я почувствовал, как засыпаю. На еду уже не оставалось сил, да и не хотелось совсем. Так что я поддался, потихоньку расслабляясь и теряя связь с реальностью. А вскоре почувствовал, как поднявшаяся Лора осторожно натянула до моей груди грубое покрывало и — словно точно зная, что я услышу — шепнула:       — Не надо себя винить.       Но от этих слов еще сильнее забилось уставшее сердце.

***

      Этот день начался иначе, чем предыдущие: с пробуждением я почувствовал странную легкость и даже потянулся пару раз, не ощутив никакой боли. Поерзал на месте и протер слипшиеся глаза. Все пространство наполнял ароматный дым, с помощью которого Венн старался отбивать запах потных тел. Чистая одежда помогала слабо, а постоянно тревожить даже согретой речной водой и ворочать изломанные тела он просто не решался.       Я вдохнул приятный запах и почувствовал, как сильно проголодался. Не как обычно, солнечный свет касался пола, почти доходя до моей койки. Погода стояла безветренная, и растущие у входа мелкие сосны были неподвижны. Я почувствовал привычный жар, который и раньше касался кожи даже через рубаху, стоило только приподнять тяжелую ткань.       — Скоро начнется Ледяная декада, — коротко оповестил меня Венн, не отрываясь от мешка с фасолью. И даже в полусонном состоянии я понял, что это совсем не хорошая новость: небезопасно прятаться от суровых зачатков зимы в горах, особенно когда рядом протекает полноводная река. Минутная легкость тут же исчезла, и я повернулся, аккуратно прислоняясь спиной к холодному шершавому камню.       — А что в городе?       Венн зачерпнул рукой горсть фасоли и, приблизив ее к лицу, стал медленно перебирать. В тлеющий костер один за другим сыпались засохшие жуки-кожееды.       — Сегодня утром был городской суд. Большая часть нордовцев требует показательную казнь для всех. Патриции, мытари, стражники, ученые, служки архива... А Маук все пытается контролировать ситуацию, — он говорил это почти беспечно, но сейчас я явно почувствовал в его голосе тревогу, а это очень заразное чувство. — Город не молчит даже ночью. Что до вас... Люди признают Рэрна, но ищейка… Я вижу, что Маук не может изменить их мнение даже теперь. И не удивительно… Даже если она спасла нас (во что никто не поверит), она — страж Императора. Одной Природе известно, сколько она хранит секретов, нужных мятежникам. И скольких она убила своими руками.       Разминая затекшие икры, я устало выговорил:       — А я думал, после того дня все закончится, — и тут же об этом пожалел. Оторвавшись от своего занятия, Венн усмехнулся, что делал довольно редко, и с пренебрежительным взглядом посмотрел на меня, словно на наивного ребенка, который верит, что все всегда будет хорошо.       — Все только началось, — он покачал головой и с непривычным осуждением спросил: — Ты хоть задумывался, какой вы разворошили улей?       — Нет, я об этом не думал, — ущипнув себя за нижнюю губу, с непониманием ответил я.       — А стоило. Бунт наделил властью тех, кто всю жизнь стругал древесину и копил в себе ненависть ко всем исполнителям воли императора. Или почему, ты думаешь, Маук не рискнул лечить вас в пределах города? Вопрос о том, кто вы такие и почему еще живы, теперь будет звучать отовсюду.       Венн помолчал, давая мне возможность переварить очередное его умозаключение. Да, я в своей жизни не чувствовал желания свершить возмездие, и мне было сложно понять, насколько можно стать зависимым от этой идеи, когда в руках появляется власть.       — Сегодня утром в округе видели солдат Империи, похоже, разведчики. Видимо, кто-то тогда все-таки успел бежать, чтобы донести о неповиновении, — с досадой произнес он, засыпая фасоль в кипящую над костром воду. — Я думаю, они не рискуют идти на город только потому, что боятся отпора. А что мы можем без него? — Венн дернул головой в сторону до сих пор толком не пришедшего в себя Ариэна и поджал губы. — Да, раны затягиваются, и приступов почти нет. А сможет он сейчас так же, как и в тот раз, остановить стрелы? И что будет, когда об этом узнают обычные горожане? — его голос становился громче. — Ты думаешь, они вспомнят про благодарность или про доблесть, когда черные плащи придут с факелами жечь их дома? О, нет. Если это случится, их даже Маук не удержит от того, чтобы ворваться сюда и выдать вас троих Службе. Только чтобы выкупить свои жизни.       Венн резко замолк, ожидая моей реакции. Но я ошарашенно смотрел на него, не решаясь вообще ничего сказать. Об этом я не думал, не придавал большого значения тому, что происходит «после». А стоило. Стыдливо я понял, что Госпожа ни за что бы не позволила ввести себя в заблуждение или забыться. А я позволил.       — Ах, да. Я ведь забыл, что ты не привык думать, — добил меня Венн последней фразой, от чего я невольно сжал кулаки. Правда, но от нее все равно становилось больно.       — Почему ты такого плохого мнения о своих соотечественниках? — все же решился возразить я. Мысль о том, что люди, которые находятся в равных условиях, не являются друг другу товарищами, была для меня неприятна.       — Потому что я очень хорошо их знаю, — мрачно заверил Венн. Почесал седой висок и подбросил еще одно полено под котелок. — Знаешь, как куратор обнаружил нас? Один из ополченцев украл припрятанное оружие, чтобы продать контрабандистам и подзаработать. Тут их на рынке и накрыли, а в итоге арестовали всех, кто просто оказался рядом. — Венн помолчал, видно, заново переживая те события, и сказал уже о другом: — Да и не только в одном человеке дело. Если бы не взрыв, если бы не сила Темного, никто из горожан не посмел бы напасть. И даже после этого толпа разделилась на две части: ополченцы шли в атаку, но многие просто попрятались по узким проулкам. Им было страшно отдать за борьбу жизнь, и правильно, — странным тоном заметил Венн. Он сам такую позицию явно не считал правильной. — Думаешь, кто-то здесь умеет по-настоящему драться или стрелять из лука? Кузнец, охотники да пара мужиков, а остальные и меч-то держать правильно не умеют. И толку от них тогда.       Мне больше не хотелось продолжать этот разговор. Его ответы слишком быстро возвращали меня на землю, заставляя вспомнить, что мир вовсе нам не рад и уж точно не изменился к лучшему. Но обида быстро ушла на второй план — как мне показалось, не прошло и минуты, — уступив место страху из-за надвигающейся угрозы.       — Мне надо в город поговорить с Мауком, — твердо заявил я, свешивая с койки босые ноги. Если все так, нужно было как-то убираться отсюда и идти… Я даже не представлял куда. Грозы и последующий за ними град, морозы не позволят уйти далеко. Раньше — уже как четыре раза подряд — мы всегда возвращались в Ботфорд на короткую зимовку, а теперь найдется ли нам место хоть где-то? Ни одну границу между провинциями мы не сможем пройти без грамот, а любые вопросы и выяснения обстоятельств в связи с их отсутствием тут же все о нас прояснят. Здесь оставаться тоже невозможно. Если только… «Нет», — мысленно остановил я себя, Госпожа никогда бы не позволила себе сбежать, пусть даже до свободных земель рукой подать, а оттуда можно было бы добраться и до Ее... дома? «Госпожа сказала, что не знала тайосского языка, откуда же Она? — вдруг задумался я, ведь помимо коротких слов, что были сказаны под крышей нордонского трактира, я не знал ничего конкретного. — Из Тэйринии? Нет, слишком бледный цвет кожи. Да и черты лица, если бы не вечно сведенные брови, слишком... нежные. Может быть, из островной Иматры? Но там говорят и на нашем языке, кроме нас с ними же никто не торгует. А в Зив-Кват, насколько я знаю, никогда не рождались дети с природными способностями. А даже если и были такие случаи, я никогда не слышал, чтобы они владели знанием о создании смеси, способной поднять в воздух недвижимые вещи. О таком я вообще никогда не читал и не слышал. Тогда?..» — я ущипнул себя за губу, ногтем случайно задев твердую корку, тут же треснувшую: не время гадать сейчас.       — А сил дойти-то хватит? — фыркнув, со злой иронией спросил он. — Город не так близко, как ты думаешь…       — Ты мне поможешь, — перебил я и коснулся ступнями камня. — Пожалуйста. Собрав все силы, которые еще сохранились во мне, я осторожно встал и прижал руку к занывшим от давления ребрам. Нужно было просто перетерпеть боль. Для этого наступило самое подходящее время.

Эвели

      Я ощутила тепло. Приятное тепло, к которому вдруг захотелось потянуться. Это желание оказалось неожиданно сильным и затмило все, что еще полутенями сохранилось в памяти. Мне показалось, что до этого тепла не было ничего. Пустота, которая заполнила меня до самых краев, спокойствие. Как будто я наконец-то сделала то, о чем мечтала всю свою жизнь. Всем нутром почувствовала счастье, волну эйфории, и было уже неважно, что грянет после.              И в то же время настойчивое солнце подарило мне второе дыхание, заставив распахнуть глаза и тут же накрыть их вспотевшей ладонью. Голова закружилась, сдавило виски, и я тихо захрипела, пытаясь перевернуться хотя бы на бок.       В горле было сухо и в то же время дико захотелось справить нужду. Неприятный запах собственного тела ударил в нос, заставив на секунду поморщиться. На ощупь я протянула руку вперед, все еще не рискуя открывать заслезившиеся глаза. Пальцами коснулась холодного шершавого камня и, кажется, деревянной не строганной стойки. В подушечку безымянного пальца впились две острые щепки. Я поморщилась, но не остановилась, пытаясь ощупать все, до чего получалось дотянуться. Тянуться стало неожиданно больно. Запульсировало правое плечо, и левая рука соскользнула с края доски. Не успев ни за что зацепиться, я почти рухнула с койки. В ту же секунду я растерянно клацнула челюстью и увидела перед собой лежащего на такой же очень узкой кровати Ариэна.       Цвета поблекли и изменились. Но постепенно серый становился серым, я проморгалась и убрала за уши спутанные пряди. Его глаза до сих пор были закрыты, рука, окольцованная недовершенными рунами, безжизненно свисала с края. Оков не было. Значит, наши победили.       — Ар… — горло неожиданно сжало спазмом, и я судорожно подхватила оставленный совсем рядом ковш, наполненный чистой, нагревшейся под лучами солнца водой. Расплескав по пути ее часть, с жадностью выпила больше половины — сколько хватило на прервавшееся дыхание, — с удовольствием смакуя хорошо ощутимый землистый вкус. Но терпеть стало еще сложнее. Я взглянула под ноги: у края кровати стояло что-то отдаленно напоминающее утку, с соответствующим запахом. Брезговать было бы просто глупо, и я так быстро, как только могла, отползла в тень. По телу разлилось море, приятные обволакивающие волны, которые словно возвратили меня к жизни и в то же время усыпляли, лишая сил. Опираться на правую руку было безбожно больно, а во рту снова стало сухо. Желудок тут же начал сходить с ума от голода.       С трудом доковыляв обратно, я подхватила ковш с водой.       — Ариэн… — на грани слышимости прошептала я, наклоняясь к нему. На свету последние шрамы казались почти зажившими. Застывшее с выражением тревоги лицо портила грубая метка. Похоже, он отдал все свои силы на спасение приговоренных, все до последней капли. Я настороженно нависла прямо над ним, коленями упершись в бортик каркаса. Левый глаз не восстановился. Сморщенная в уголках кожа век была почти ровно натянута друг на друга плотными стежками нити. Я бы не смогла зашить лучше.       Не задумываясь над своими действиями, я с чувством коснулась ладонью его побледневших щетинистых скул, и он дернулся. Но так и не очнулся. Я лишь почувствовала странную усталость, быстро и всецело захватившую меня. Прямо как в тот первый раз. Но теперь Ариэн переменился в лице, и вместо глубокой печали его исказила боль. Он, так и не открыв глаз, крепко вцепился в мою кисть — то ли чтобы прижать к себе, то ли чтобы оттолкнуть, отчего перебинтованное плечо взорвалось болью. От неожиданности я разжала вторую руку, и металлическая посудина громко ударилась о камень. Ариэн опять дернулся и сдавленно зашипел, до боли сжимая мое запястье. Это были уже не судороги, а кошмары. Те самые, из-за которых даже во сне обливаешься потом.       — Это я… я! — прошептала я, осторожно положив ладонь на его напряженную руку. Он меня услышал. Единственный его глаз открылся, и зрачок сузился почти до точки, отчего радужка стала похожа на отражение океана. Ариэн узнал меня сразу, хватка ослабла.       — Пить… — тихо-тихо попросил он, опять закрыв правый глаз.       Только сейчас я почувствовала, как мышцы ног налились свинцом и грохочет в груди сердце, ощутила крепкую повязку на правом плече, которая в таком положении очень сильно давила на рану. Странное оцепенение никак не желало слететь. Я обернулась назад, и перед глазами все поплыло. Повезло в последний момент удержать равновесие и переждать головокружение. Вновь открыть глаза навстречу солнцу оказалось сложно, но тихий стон — почти скулеж — Ариэна быстро привел меня в чувство. Оказавшиеся почти прямо под ногами угли не тлели, третья кровать, которую я приметила сразу, пустовала и была небрежно застелена покрывалом. На деревянном столике у стены, где играла тенями кривая полоска солнечного света, лежал сухой пучок ромашек, стояло две ступки разного размера и множество мисок. Здесь, в широкой естественной пещере, ставшей нам убежищем, больше никого не было. Сейчас только я могла ему помочь.       В уголке стояло деревянное ведерко, на треть еще наполненное водой. Собравшись с силами и покрепче прижав согнутую в локте правую руку к груди, я сделала несколько шагов вперед. Ноги совсем не держали, и потому короткое расстояние всего в пять-семь метров показалось вечностью. Мне вдруг самой смертельно захотелось пить, и я с трудом удержалась от того, чтобы не упасть на колени. Силы хватило на то, чтобы наполнить маленький ковшик только до половины — остальное я бы попросту расплескала.       Ариэн пил быстро. Самостоятельно приподняв голову, он рукой помогал мне наклонить посуду, но часть воды все равно полилась по подбородку. Это зрелище вызвало во мне острый приступ жалости: выжженный глаз и искромсанные, теперь частично оголенные плечи, черные круги под глазами и яркие красные пятна на впалых щеках, сильно заросших почти черной жесткой щетиной. Сейчас он выглядел немногим лучше мертвеца и намного старше.       Нелепо, но мне вдруг захотелось узнать, сам ли он следил за своей внешностью раньше, или это была очередная прихоть прокуратора, игравшего людьми на арене, как с куклами? Иногда наряжая и выводя в свет, чтобы устроить костюмированное представление для своих гостей... Рассмотрев внимательнее зашитый глаз, что явно в дальнейшем приведет к деформации черт лица, смазанные какой-то пахнущей смолой янтарной мазью плечи, я только отвела взгляд. Уродливые раны останутся навсегда, если сила и правда покинула Ариэна, а нынешняя медицина еще не способна залатать так, чтобы прошлое осталось лишь в воспоминаниях. Неважно, что Ариэн получил такую рану в борьбе за правое дело, такие увечья отталкивали и всегда будут отталкивать тех, кто никогда не испытывал настоящей боли. И тех, кто знаком со всеми ее оттенками — тоже. Брезгливость или жалость — совсем не то, что хотелось бы чувствовать, но теперь всегда будет либо первое, либо второе. И я сама приложила к этому руку.       Напившись, Ариэн упал на плотную высокую подушку и скривил рот. Не в силах больше стоять согнувшись, я села рядом и поставила ковш на место.       Голова кружилась просто невыносимо. Невероятно повезло, что я выкарабкалась в таких условиях, что не начался сепсис или столбняк, или что мне не пришлось ампутировать руку. От мыслей о возможных осложнениях по коже прошли мурашки, надо будет как можно быстрее осмотреть свою рану. Но что же случилось после? Вопросы сами лезли в голову. Хотя причины, по которым нас оставили здесь, а не в городе, были очевидны. Если покопаться в психологии толпы, которая могла разорвать на части того, кого мгновение назад величала богом или всемогущим дьяволом, можно было сделать очень своевременные выводы. Маук, видно, тоже это понял: пещера означала безопасность. Но что именно случилось после, я хотела знать наверняка: чем закончились беспорядки, удалось ли сбежать начальнику тюрьмы, что теперь делать и куда бежать, какой изначально план был у ополченцев, для которого потребовалось долгое время в тайне собирать оружие. Мне было жизненно необходимо услышать ответы и узнать, куда исчез Киан и был ли он вообще здесь. Я хорошо помнила его опухшую руку, хрип, с которым он дышал и лицо в кровавых подтеках. Ему точно нужна была срочная помощь, но…       При мысли, что что-то могло пойти не так, защемило сердце. Но теперь — после всего, что успело произойти — я бы ни за что не позволила отчаянию командовать разумом. Удача оказалась не просто на нашей стороне: казалось, что она заключила пари, поставив на нас крупную сумму, и делала все, чтобы сорвать куш. Странная гордость за то, что мы сделали, ненадолго наполнила меня силами, и я отняла руки от лица. С Кианом точно все в порядке. По-другому быть не могло.       Ариэн тем временем все так же бездумно смотрел вверх, часто дыша ртом и нервно вцепившись рукой в покрывало. Я не могла угадать, о чем он думает и думает ли вообще. Судя по отсутствующему выражению, скорее, нет. И мне совсем не хотелось его тревожить.              — Я жив? — вдруг не поворачиваясь спросил он. Без особой радости, с какой-то робкой надеждой, насколько я сама могла судить. И все-таки я улыбнулась так широко, как только могла.       — Да. Мы оба живы.       Я ничего не могла с собой поделать: словно засветилась изнутри, когда сказала это вслух, и в то же время чувствовала свою вину за такую реакцию. В чем-то это было почти что кощунством.       Ариэн не ответил. Сглотнул и повернул голову в мою сторону. Под его взглядом я тут же словно сникла.       — Где мы?       — Я не знаю. — Он как-то странно посмотрел на меня, словно сомневаясь в том, что я настоящая.       — Так… непривычно, видеть на-по-ло-ви-ну, — проговорил по слогам он словно самому себе и отвернулся.       — Я надеялась, что регенерация восстановит… — сказала я, будто попыталась оправдаться. Но это была ложь. В тот момент, когда я держала в руках раскаленное железо, мысли были далеки от последствий. Я просто пыталась и выдать себя и не смела смотреть в будущее через кровавую дымку.       — Ее не хватило… на все, — совсем безжизненно и ровно отозвался Ариэн, а затем очень медленно коснулся подушечкой пальца бугристого ожога на левом виске. Очертил контур и хмыкнул сам себе.       — Ты… — я помялась, сгорбив разболевшуюся спину. Неужели он до сих пор чувствует боль от старого ожога? А теперь к давним ранам я добавила новые... — Простишь меня за это?       Совершенно глупо, нагло, неуместно, но для меня это было важно. Конечно, я просила слишком многого, вот только именно это легло камнем на сердце и заглушило всколыхнувшуюся в первые минуты радость. Как сказать калеке, что это была необходимость, единственный выход, проверка моей верности? У меня просто не поворачивался язык искать оправдания.       Но Ариэн молчал.       — Принеси еще… воды.       Я не стала медлить. На этот раз Ариэн приподнялся, и я помогла ему сдвинуть подушку, до которой он не смог дотянуться. Повязки на его груди выглядели совсем свежими, кто-то не один час корпел над многочисленными ранами, чтобы те не загноились и скорее начали затягиваться на и без того избитом теле. Регенерация совсем исчезла, предоставив восстановление организму.       Допив все до последней капли, он в изнеможении откинул голову, его глаз опять уставился в никуда.       — Все живы, это главное, — не совсем уверенно произнес Ариэн, словно отвечая на мой вопрос.       — Это ты их спас.       — Этого я почти не помню, — вопреки сказанному, он едва заметно поморщился и продолжил: — Помню гром… и землетрясение. Что-то… И как земля ушла из-под ног. Всего за одну секунду меня охватила дрожь. Эти воспоминания возвращали к намного более ранним, которые спасли нас, но в то же время о которых и хотелось, и было слишком страшно кому-либо говорить. Они так резко подсторожили меня, как профессиональные воры — торгаша за углом корчмы, и я не успела отгородиться. А вспомнив, не смогла остановиться и решительно их прогнать. Не в этот раз. Веселое и беззаботное время, детство, к которому я никогда больше не вернусь. Которое кажется странной выдумкой, ложью, шуткой больного воображения.       Вдруг Ариэн резко дернулся — так, будто его вот-вот вывернет наизнанку. Я было бросилась к нему, но его лицо почти сразу расслабилось, сохранив лишь недоумение в блеклых глазах.       — Что это? — удивленно и растерянно спросил он. — Что ты видишь?       — Что? — я решила, что мне послышалось, но Ариэн повторил.       — Что ты вспомнила? Дошло не сразу. Об этом как-то разговаривали между собой жрецы, и поэтому меня вначале приняли за Темную, пока не заметили одновременно зачатки Светлой телепатии: сила Темных была способна проваливаться в чужие воспоминания. Это до ужаса меня напугало. Я затрясла головой, не желая обнажать уязвимость и протестующе сложила на груди руки. Не позволю залезть в мою голову! Страх был настолько иррационален, что я даже не успела порадоваться тому, что Ариэн еще сохранил какие-то крохи своей силы.       — Что это было? — повторил он, словно войдя в транс. Его голова чуть заметно раскачивалась из стороны в сторону. Я попятилась назад. Если его сила была похожа на мою, значит, расстояние прервет этот контакт. — Я видел… нечто похожее на телегу, наверно, это…       — Это моя жизнь. Только и всего, — прервала я, сделав длинный шаг назад. Слишком резко, но в этот раз головокружение прошло куда быстрее.       — Эвели?..       Надеясь, что расстояние позволит разорвать эту связь, которой я и сама пользовалась без каких-либо соображений морали, я большими шагами дошла до выхода.       Ни о чем не думать, ничего не помнить. Я подставила лицо солнцу. Оно было горячим, а в недвижимом воздухе повисло напряжение. Никто не знает и не видел то, что я спрятала глубоко в себе. А те, кому я наивно доверилась рассказать хоть что-то, наверняка уже убиты Тайной Службой во время неудавшегося «мятежа» десять лет назад. Ничего особенного, ничего выдающегося: беззаботное детство в Де-Мойне, штат Айова. Страна — Соединенные Штаты Америки, планета — Земля. Год — две тысячи двенадцатый от Рождества Христова. Время, когда в президентской гонке выиграл черный, а по ящику в промежутках между пародийным шоу Эрика Андре и рекламой Кока-колы рассказывали о последствиях урагана «Сэнди». Время, когда о надвигающемся конце света говорили больше, чем о вооруженном противостоянии в Сирии. Время, когда у меня было совсем другое имя.       Кажется, я до сих пор помнила каждую мелочь.       Только какое все это может иметь значение, какую ценность вообще несут такие воспоминания?.. Автомобильная авария, ледяная вода в легких, забытье и чьи-то руки, поднимающие меня с уже не родной земли. Первые дни, проведенные в панике и полном неверии, в невозможности принятия происходящего абсурда. После — неожиданно приобретенные способности и тяжело давшееся изучение языка, обостренное чувство справедливости и громкое «я смогу». Ну, почему… почему, стоит появиться поблизости какой-то детали, и все разом лезет наружу, опять причиняя боль? И остается только одно желание из разряда невыполнимых — забыть.       «Есть проблемы куда важнее, хватит копаться в прошлом», — одернула я себя. Тряхнула головой и, открыв глаза, приложила руки к горячим потным вискам. Фермы отца больше не было перед глазами, как и раскуроченной нашей шалостью будки Тэда — маленькой крупицы моей жизни, которая ничего не значила.       Дело шло к грозе, а, значит, мы здесь уже давно. Сезон дождей, за которым сразу следовало заледенение, всегда начинался в одно и то же время и длился, кажется, вечность — нечто, что когда-то очень давно еще виделось поздней осенью. В такое время самым разумным было найти крепкую крышу над головой, а эта совершенно не подходила.       Я сделала шаг наружу, выглядывая из узкого прохода: ощущение нехватки кислорода становилось все сильнее. Но даже в таком состоянии — медленно, готовясь в любой момент занять оборону. Предосторожность еще никогда не была лишней, и я уже не могла хоть в чем позволить себе беспечность. Но и здесь никого не оказалось. Я приложила левую руку козырьком, расслабила глаза. И все мысли разом смело на задворки.       Мне не хватило дыхания, чтобы принять ту абсолютную красоту, которая неожиданно раскинулась под ногами и простерлась так далеко, как только возможно. Тот самый горный хребет, протянувшийся по границе Империи, словно гигантский позвоночник. Тот самый край, за которым искали спасения. О котором я услышала однажды и долго не переставала мечтать. Но сейчас я почти не чувствовала искушения перебраться через горы в поисках покоя или жалости: забыв обо всем на свете, я просто не могла оторваться от увиденного.       Прямо под ногами плотным ровным покрывалом росли темно-зеленые сосны, а каменистый ступенчатый подъем, созданный руками Природы, оброс по краям мелкими пушистыми елками. Нордона видно не было: его полностью укрыла густая хвоя. Тень единственной выросшей поблизости сосны падала на отвесный спуск, за которым виднелся бурный речной поток, просачивающийся между камней вглубь зарослей молодняка. В свете полуденного солнца вода казалась практически черной.       Этот мир, словно очищенный от жестокости и боли, предстал как на ладони, и от этого зрелища захватывало дух. Вдали, у самого края горизонта, виднелись уже плотные черные тучи. Камень, в пути по степи казавшийся почти красным, вблизи приобретал сероватый цвет из-за разросшегося и высохшего на солнце мха. Я прикоснулась к нему рукой, почувствовав приятное тепло. Такое же, что меня разбудило.       Понадобились силы, чтобы поднять нас сюда, хотя достаточно пологая дорога от предгорья и была не длиннее тридцати или сорока метров. Я задрала голову вверх. Солнце освещало пики гор, и тени ближайших грозно падали на далекие пастбища, едва-едва выглядывавшие из-за крон деревьев. И не было слышно ни единого звука, словно все вокруг застыло, как застывает в янтаре обреченное на вечное созерцание насекомое.       Почему-то от этой красоты стало невыносимо больно. Раньше я ее не видела или просто не считала важным замечать. А теперь… Теперь все наполнилось такими яркими красками, что я бы ни за что не двинулась с места, не дождавшись заката. Как последнего аккорда, кульминации, после которой можно с легкостью — забыв обо всем на свете — расправить плечи. Я бы и не шевельнулась… Но в тот момент меня позвал Ариэн, и волшебство исчезло. Рухнуло, как карточный домик.