Долг и верность

Ариэн

      А кузнец оказался не промах, не обделенный внимательностью даже под раннее утро. Так что лучшая сталь империи ушла с рук всего за какую-то сотню серебряков, но я и тому старался быть рад: высеченная на яблоке рукояти монограмма «ТС» вполне однозначно трактовала происхождение меча, а красть у Службы… это более чем неразумно. Поэтому за молчание ворчливому кузнецу, который все косился на нас и долго отказывался пускать за порог, пришлось щедро доплатить.       Я все больше убеждался, что здешние местные принципиально не замечали незваных гостей. Конечно, это настораживало, не позволяя расслабиться и хоть раз за десятилетие просто слечь с простудой, но все-таки я понимал, что нам очень повезло попасть в такой момент, когда улицы были безлюдны, а встречные — недоверчивы, но в общем-то безразличны к нашему существованию.       Мы шли медленно, с трудом переставляя ноги, погрязшие в рыхлом непроторенном снегу на добрые полметра. Но если я отказывался анализировать происходящее, просто желая прилечь и отоспаться в тепле, то Эрд весь извелся и, признаться, уже раздражал своей пружинистой, несмотря на хромоту, походкой, невольно привлекавшей мое внимание.       — Ты чего? — устало прохрипел я, замедляя шаг, но Эрд не ответил. Нервно повел плечом, кутаясь в побелевший от снега плащ. На меня не смотрел, с недоверием оглядываясь по сторонам, но в такую метель вдалеке терялись даже силуэты домов. — Эрд!       — Неуютно мне… без меча, — скрипя зубами, как-то беззащитно ответил он. — Зато будет… — я прочистил горло, через ткань растерев занывшую шею, — чем заплатить, на морозе оставаться как-то не… хочется.       — Тебя не смутило, что на границе вообще никого не было? Где стража? Патруль? Еще и караван этот куда-то исчез, хотя уже должен был пройти через Заррэт.       Я поднял взгляд вверх, пытаясь определить, в скольких домах растоплен очаг — многочисленные тонкие струйки дыма тянулись к серому небу над каждым сложенным из не обработанных камней домом. В некоторых местах неровную кладку раздирали глубокие трещины в растворе, где-то затертые, а где-то оставленные до лучших времен. Вспомнив слова Эвели о здешнем климате, я невольно поежился, когда ветер с особенным рвением содрал с дощатых крыш только наметенные к вечеру снежные шапки.       — Лихорадка, — предположил я, припоминая, как Эвели торговалась с хозяйкой ближайшей харчевни, в которой, как показалось, пустовала пара комнат. Я тогда был не в том состоянии, чтобы вслушиваться в разговор, сосредоточив все усилия на Киане, который то и дело заваливался на бок. А касательно вопроса про караван ничего путного в голову пока не приходило. — Как рука?       — Болит… Неприятно чувствовать себя таким жалким, — тихо-тихо добавил Эрд, и если бы ветер завыл чуть сильнее, я бы уже не услышал.       — Ты чего-то совсем… раскис, — без напора констатировал я, оглядывая его с головы до пят. Одежда, которую ему пришлось сменить по дороге, висела на нем и топорщилась в плечах. Меховой капюшон почти полностью закрывал молодое лицо, с которого только-только сошел загар. Мелькнула мысль, что где-то в его возрасте я впервые узнал, как непостоянна свобода и жестока жизнь.       По телу прошла дрожь.       — Устал уже просто, — с запозданием ответил Эрд.       — Я тоже.       — Так странно и страшно действовать... не по инструкции. Без запасного плана, — он завис на мгновение, сбавив шаг, и тихо признался: — и не одному.       Про раздирающее душу одиночество я многое мог бы добавить, но не стал.       Какое-то время мы шли в молчании, пока на соседней узкой улочке не показались горевшие окна нашего временного пристанища. Я вздрогнул от подувшего с особенным рвением ветра, вместе с тем пытаясь разобраться с вновь появившимся тянущим чувством, досаждающим еще после того, как Эвели взяла лежащего без сознания Киана за руку. Но Эрд отвлек.       — Странные между вами взаимоотношения… — неожиданно неопределенно бросил он, опять смотря куда-то в сторону. — Никогда бы не подумал, что в ком-то из слуг Службы еще может оставаться что-то настолько человеческое. — На мгновение он остановился, рассеянно и чуть виновато смотря на меня. Честно говоря, на откровенные беседы я был не настроен. Но и останавливать вроде как уже друга — по крайней мере, надежного союзника — не хотел. — Я помню, как в Нордоне Эвели отдавала приказы, — Эрд задумался, явно силясь подобрать нейтральные слова: — властно, жестко, я бы не рискнул ослушаться. Я видел и тебя, едва-едва. Хотя и не узнал бы, наверное. Ты выглядел скверно.       Я усмехнулся про себя, стараясь не вспоминать то время в деталях. Слишком сильными и в то же время как будто чужими были эти воспоминания. Или, кажется, это сознание само тянулось к ним глазами Эрда. Когда в воздухе еще не стоял запах смолы и гари.       — К чему ты это начал?       — Не знаю… Просто после поступления на службу не было ни одного человека, с кем я мог бы просто поговорить. Только сестра… но мы редко виделись. Отец не одобрял, а теперь… в общем, я уже привык, что постоянно один, — он продолжил движение, на ходу сбивая с одежды подтаявшую корку снега. — Смирился. А вы… вы так сильно друг другом дорожите, и готовы рисковать… Просто я бы тоже… хотел, чтобы моя судьба кого-то беспокоила.       Я неуверенно поджал губы, с неясной тоской вспомнив блеск глаз Эвели, когда Киан неожиданно пришел в себя, но ничего не ответил.

Киан

      Сквозь приятную полудрему я почувствовал, как Эвели отпустила мои пальцы и осторожно выскользнула из объятий, неуверенно пряча наготу одеялом. Послышался тихий треск веток, сложенных у маленькой печи, которую я даже не сразу заметил. Впрочем, и сейчас тоже было не до деталей, когда женщина, которую я люблю больше жизни, находится так близко. Она развернулась, будто почувствовала мой взгляд, и в ее глазах было столько нежности и тревоги… Желание снова дало о себе знать, но не осталось и толики сил, чтобы просто сжать ее руки в своих.       Я поморщился, когда попытался сглотнуть слюну, и опять зашелся кашлем, продирающим до самых кишок. Но даже не успел прочувствовать боль, как Эвели, сама дрожащая от прохлады, приставила к моим опухшим губам кружку с тепловатым отваром. Это помогло. Я продрал глаза, стараясь как можно более настойчиво уложить Эвели обратно, как только она убрала тарелки с подсохшими остатками вчерашней каши с кровати, чтобы не тратила на заботу обо мне столько сил. Чтобы просто лежать рядом, смотреть, как мех щекочет ее лицо, и наслаждаться сходящим с пальцев онемением после ее разогревающего массажа. Неужели мне это все не снится?       — Не снится, — смущенно подтвердила Эвели, быстро забираясь ко мне под бок. Обнимая ее голые плечи левой рукой, я искренне, но немного нервно улыбнулся, стараясь не пугаться того, что она может прямо сейчас меня… подслушивать.       — Прости, — Эвели сразу же посерьезнела, виновато потупив взгляд, хотя за все это время, пока мы были вместе, словно не могла на меня насмотреться. — Я не специально. Не хочу отнимать у тебя свободу, но не могу не слышать, когда ты так близко.       Я не хотел возражать. Особенно сейчас, когда голос почти пропал. Пусть слушает, пусть отвечает. И неважно, что это чувство немного пугало своей непривычностью, я был готов отдать себя без остатка, и теперь знал, что, несмотря ни на что, меня примут.       «Я так жалею, что ушел. Мне хотелось лишь бы всегда быть рядом...»       — На равных, Киан, — протянула она мое имя, непривычно и для нее тоже растягивая гласные. — Когда ты признался мне, я побоялась, что, ответив на твои чувства, опять предам... — Эвели поморщилась, подбирая слова. — Это сложно объяснить. Но Ариэн дал мне понять, что я ошибаюсь. Мы поможем ему, а потом... когда все закончится, выкупим или подделаем вольные грамоты, станем обычными крестьянами. Все будет хорошо… теперь будет, — совсем тихо добавила она, положив голову мне на грудь. Жаль, что я больше не видел ее лица, зато почувствовал тепло и изгибы ее тела еще ярче. Столько лет я был рядом — всегда смотря снизу-вверх, и вдруг Природа подарила мне намного большее, чем просто надежду.       Я лежал, почти не шевелясь, с не проходящей тревогой и вместе с тем с улыбкой смотря на нее и осторожно перебирая сбившиеся в колтуны жесткие волосы. И не верил. Слишком желанно было происходящее — до дрожи, которую невозможно сдерживать.       — Не могу поверить, что мы все живы… и что ты… — она не закончила, лишь крепче сжала мою руку, и было в этом жесте что-то настолько родное и близкое, что по телу пробежали мурашки.       «Как ты нашла меня?» — удивился я, пытаясь хоть как-то отвлечься от въедливой тревоги и убедиться, что зря волнуюсь. Зря боюсь потерять ее.       — Кочевники сказали, ты возвращаешься домой. Я думала, куда ты мог бы пойти. И вспомнила, при каких обстоятельствах вы… выкупила тебя.       «Не стыдись того, что тебе приходилось делать», — попытался успокоить я, сам крепче стискивая зубы. Тот день я помнил слишком хорошо: свою обиду, переходящую в бессильную злость, запах крови, крик Келлы и теплые руки, коснувшиеся моего покрытого потом лба. Думал ли я тогда, что выживу, что моя жизнь так изменится? Нет, я лишь надеялся защитить ту, кого защитить не мог.       Эвели повернулась ко мне, задумчиво ведя пальцами по грубому побелевшему тавро в форме трехконечной короны под ключицей. Его поставили после кончины Его Величества Императора, а потом сразу продали на тростниковую плантацию Заррэта. Мысли были горьки, но ощущения от осторожных прикосновений неожиданно успокаивали, и Эвели, заметив это, не останавливалась. Так же легко провела по плоским выпуклым шрамам на плечах, тянущимся по всей спине. Я помнил тот день, когда она из-за Ариэна подняла на меня руку. Но не злился ни тогда, ни сейчас. Как еще могло быть, когда я — раб, а она — моя госпожа?       «И этого тоже», — добавил я, касаясь рукой ее спины, изувеченной не меньше моей, замечая ссадины и старые шрамы, почти зарубцевавшуюся звездочку от стрелы на ее плече — до сих пор не мог до конца в это поверить. Она слабо улыбнулась, прикрывая слезящиеся глаза.       Я обнял ее покрепче, стараясь не думать о том, что мог насмерть замерзнуть, если бы не… Попытался вспомнить, что произошло после того, как я увидел впереди слабый свет костра, но не получалось. Надо было спросить, какой ценой я оказался здесь, ведь Эвели всегда — даже в самые мерзкие ситуации — старалась разобрать каждую деталь. И мне… хотелось ей соответствовать. Но сейчас что-то внутри протестовало против попытки отвлечься.       — Пока ты будешь приходить в себя, я поищу ее, — прошептала Эвели, мягко касаясь моих волос — так же, как делал я.       А я все смотрел в ее темные карие глаза, подобные грозовому небу над горящим лесом, в котором яростно кружились искры. Смотрел и чувствовал, как тону в этой глубине.       — Спасибо, — через боль прохрипел я, заводя выбившиеся черные пряди за уши. Я мог бы сказать куда больше. Спасибо за то, что нашла меня, рискуя собой, позволила встать вровень, сидела рядом, держа за руку, приняла, несмотря на мое рабское прошлое, которое не изменить и не забыть нам обоим, за то, что не забыла про Келлу. Лишь бы только не знала, как больно мне было из-за ее молчания. Не знала об отчаянии и голоде, которые медленно высасывали из меня крупицы самообладания. О желании прервать свою жизнь, чтобы хоть так показать, что и я имею право на выбор.       Как же долго я был рядом безмолвной тенью, как долго не смел мечтать о чем-то большем, даже и не думал, что когда-нибудь почувствую подобную необходимость, обиду, злость и робкую надежду. Почувствую, как рабство разъедает меня изнутри, мучает, изводит, заставляя раз за разом вспоминать прошлое и стремиться получить право на выбор и равенство.       Так не вовремя заурчал живот, требуя пищи, и я отвлекся от размышлений, смущенно глядя на улыбающуюся Эвели. И почему мне сейчас казалось, словно мы уже целую вечность провели вместе?       — Пойду спрошу у домоуправщицы, когда ждать обеда. — Эвели приподнялась на кровати, больше не удерживая одеяло. Наклонилась ко мне, легко поцеловав, и я поспешил ответить.

Эвели

      Приятная усталость разбредалась по телу, даже несмотря на холод, подбивавший покрепче закутаться в шерстяную накидку. И улыбка все никак не сходила с лица, хотя я и пыталась сосредоточиться, проходя по узкому пустынному коридору, по обе стороны которого тянулись ветхие двери. Через единственное окно в самом конце — над лестничной площадкой — виднелась холодная зимняя ночь. Похоже, в Азуме, бедной на горные породы, стекло до сих пор считалось роскошью.       Аккуратно ступая в сторону распахнутого окна по скрипучим половицам, изогнувшимся и рассохшимся от перепадов температуры, я улыбалась так, как никогда раньше. Даже как-то глупо, но совсем не беззащитно, как думала раньше. Внутри больше не было пустоты. Я бы даже не смогла это объяснить. Облегчение — слово явно не подходящее, слишком незначительное для того, что испытывала я. Столько всего изменилось за эти короткие и в то же время бесконечные мгновения единения. Покой… Да, я нашла покой, о котором так мечтала эти долгие годы боли и одиночества. С тем, кто любил меня, кто готов был простить после всего, что я натворила. Принять, несмотря на все недостатки и ошибки, совершенные из-за слабости и малодушия.       Сердце подпрыгнуло, и по телу пробежали мурашки. Я больше не одна. Меня простили, мне доверили свои воспоминания, свои мысли, свою жизнь. Страх сменился надеждой… В эту встречу мы почувствовали это одинаково, словно стали одним целым, хотя в подобные вещи я никогда раньше не верила.       — Киан… — безотчетно прошептала я вслух, обнимая себя за плечи. В мыслях опять пронеслось его пробуждение. Эта щемящая близость. Невыносимое противостояние нежности и страсти, захлестнувшее меня в ту же секунду, когда отворилась дверь. Наверно, ничто в тот момент не смогло бы меня остановить.       С трудом переборов желание вернуться к Киану, я подтянула створки окна и закрепила внутренний замок, завороженно наблюдая за последними снежинками, медленно оседающими на верхнюю ступень. На душе было удивительно легко.       Общий зал пустовал — низкое квадратное помещение с узкими окнами, задернутыми плотными изъеденными молью шторами, мокрая драная тряпка при входе на полу, голый неровный камень на стенах. Их цвет исчезал в темноте, разгоняемой одним единственным трехрогим канделябром, стоящим посередине массивного обеденного стола, и затопленным камином, покрытым недавно тщательно замазанными трещинами.       Всматриваясь в темноту под ногами, я медленно подошла к столу, разглядев на его вымытой поверхности лишь сиротливо лежащую деревянную ложку.       Я озадаченно покрутилась, стоя почти по центру комнаты, и приметила у края полуоткрытую дверь, за которой что-то слабо горело. Чуть приблизившись, почувствовала аромат пряных трав, которыми заправляли часто безвкусную оленину. Желудок против воли недовольно и требовательно заурчал, напоминая, что я не ела с того утра, как сорвалась вскачь, приглядев на белом безлюдном горизонте движение. Вдобавок мозг, до предела перегруженный в последние дни, упорно не хотел работать, а тело желало отдохнуть после бурного начала ночи и тяжелой нервной дороги.       Кажется, мое появление напугало кухарку. Она как-то неуклюже всплеснула руками, едва не выронив кастрюлю, когда жалобно заскрипели дверные петли.       — Прошу прощения, — начала я, не ожидая такой нервной реакции, и на всякий случай вытащила из карманов руки, показывая открытые ладони. — Я на счет обеда.       Комнатушка была какой-то слишком узкой, так что даже вдвоем уже становилось тесно. Темнота, опоясывающая большую часть кухни, напрочь отказывалась расступаться — или просто зрение подводило меня больше прежнего. В этой духоте как-то непроизвольно захотелось зевнуть, и я не стала себе отказывать. Потянулась, разглядывая скромную обстановку и в то же время подмечая порядок и даже режущую глаз чистоту, что нельзя было сказать о тех чердачных помещениях, в одно из которых нас нехотя заселили. Девушка устало выдохнула и, неодобрительно хмыкнув, сделала шаг вперед, намереваясь, видимо, закончить начатое и поставить массивную кастрюлю на печь. Полыхающий в очаге огонь осветил ее лицо, скрытое светлыми вьющимися волосами, выглядывающими из-под косынки, и я застыла, ошарашенно всматриваясь в эти яркие серо-зеленые глаза. Пытаясь найти подтверждение. Слишком неожиданно, чтобы ощутить радость. Ее лицо вытянулось, скулы заострились, но на щеках теперь играл здоровый румянец. Такие же маленькие и тонкие губы, прямой нос и миндалевидные глаза, обрамленные жидкими темными ресницами. Только во взгляде больше не было того детского отчаяния — лишь ненависть, которая появилась так быстро, что я не успела увернуться, когда холодная соленая вода окатила меня почти с головы до ног. Я попятилась назад, быстро протирая глаза и подавляя рвущиеся наружу вопросы.       — Ты?! Ты! Я тебя… — прорычала она, бросаясь на меня с выхваченным из полумрака ковшом. Слишком худая и слишком решительная.       Ясность мыслей вернулась в одно мгновение, и я быстро отстегнула фибулу накидки, которая сильно стесняла движения. Оказывается, Келла меня помнила. Ту часть, когда я отправляю ее одну, практически продаю господам, даже не имея возможности сообщить, что с Краном все в порядке. Но, в отличие от многих, хотя бы походящим на людей.       Я нагнулась, уходя от размашистого удара, и деревянная посудина разломилась о дверной косяк.       — Постой! — между попытками Келлы сбить меня выкрикнула я. Но она не среагировала, только злобно замычала, хватая меня неожиданно сильными руками и встряхивая. И только сейчас я заметила в ее глазах слезы.       — Ты его… ты, — простонала она, прижимая меня к стене в неловком захвате, который при желании я на раз могла бы разбить. Но подзабытое чувство вины взыграло во мне с новой силой, и я просто не рискнула вновь заговорить, решив переждать вполне заслуженную бурю. — Отродье имперское! Он был хорошим человеком! — прокричала она мне прямо в лицо, почти ослепшая в своем гневе.       На месте Келлы я бы тоже решила, что Киан не выжил. Ее эмоции с силой врывались в мое сознание, заставляя вместе с ней ощущать и одиночество, и страх, и гнев, к которому Келла сама не была готова. Ее рука сдавила горло — не так сильно, чтобы перекрыть доступ к кислороду, но от того не менее больно.       — Киан не… — попыталась рассказать я, когда Келла начала выдыхаться от бессилия, и к ее рукам вернулась дрожь, но за дверью послышался шум.       Тяжелая входная дверь с силой ударилась о стену, и топот нескольких пар ног окончательно разорвал тишину. Я попыталась обернуться, вынужденно проглотив повисшие в воздухе слова, и в силу привычки, от которой никогда уже не избавиться, одной резкой подсечкой попыталась сбить противника с ног.       — Келла? — Шаги быстро приближались, и я резко нырнула в полумрак, едва не запнувшись о сброшенную на пол накидку. Но Келла, потерявшая ориентацию в пространстве, не удержала равновесие и задела сложенную у ведра для мойки посуду. Та с грохотом рассыпалась по половицам, маленькая крышка закатилась мне под ноги. — Келла, ты тут? Нужна помощь! — настойчиво прокричал незнакомый мужчина и в следующую секунду распахнул дверь.       Я сильнее прижалась к двери, сильно прикусив язык, и инстинктивно потянулась к кинжалу, забыв, что пояс с ножнами так и остался лежать на столе наверху. На глаза с удивлением посмотревшего на меня воина, закутанного в покрытую плотным слоем снега одежду, сползала покрытая инеем шапка из ярко-рыжего лисьего меха.