II. Судьба
13 февраля 2018 г., 18:51
Вообще-то, алкоголь на него едва действовал. Но за все бессчётные годы, что он прожил, Уилл так и не смог избавиться от привычки бездумно выпивать — порой в компании, порой в одиночку (в последнее время в основном в одиночку), — даже если ядрёный спирт не дарил ему опьянения. Лишь лёгкий хмель, и то — нужно было прилично надраться, чтобы захмелеть.
У него были кое-какие не самые приятные планы, которые Уилл старательно оттягивал до самого последнего момента, и провести последние часы уходящего дня в баре каунтихоллького «Мариотта» показалось ему наилучшей из идей. Он сидел за барной стойкой, лениво елозя по столу почти пустым стаканом с виски, и, вероятно, очень сильно нервировал этим бармена. Уже давно перевалило за полночь, в холле ресторана Уилл остался почти один, даже живой музыки уже давным-давно не было, а пальцы его то и дело выпускали из своей власти гранённый рокс, и только чудо каждый раз спасало стакан от падения. В такие моменты лицо следящего за ним исподтишка парнишки-бармена делалось особенно напряжённым, даже побледнело однажды, что и стало для Уилла единственным развлечением — даже в пятизвёздочных отелях всегда можно повстречать подлых клиентов, обвиняющих во всех бедах персонал, поэтому парень наверняка беспокоился, как бы разбитый рокс ненароком не вычли из его зарплаты. У Уилла это вызывало искреннюю улыбку и заставляло отвлекаться от наручных часов, стрелки которых будто специально едва шевелились.
В те времена, когда он был человеком — когда он жил, — Уилл был вовсе не благородных кровей. Впрочем, тогда к этому относились гораздо проще, а его сила и отвага, в действительности бывшая скорее отчаянностью, чем настоящей храбростью, тем не менее помогла ему взобраться достаточно высоко, чтобы обладать хотя бы одним слугой. Седрик был хорошим, услужливым парнем, и Уилл любил его и принимал его как свою семью. После его смерти Седрик был единственным, кто не желал верить гнусным слухам о своём хозяине, как и был единственным, кто забрал его труп, не позволив грязным оборванцам насмехаться над телом и уродовать его. Он был первым живым существом, увидевшим Гоблина, и в тот момент перепуганный, но по-прежнему верный ему Седрик Вислоухий (у него были странно приплюснутые, вечно красные уши), белобрысый некрасивый паренёк с щербатыми зубами, от чистого сердца поклялся, что с того момента и он, и весь его род, если когда-нибудь Господь наградит его женой, будет вечно служить Уиллу и хранить его добрую честь. Как известно, клятвы от чистого, непорочного сердца — самые верные на свете клятвы, так что на протяжении девяти веков род Седрика из Мерсии был Уиллу покорным слугой, однако даже самым крепким клятвам однажды приходится нарушаться, а самым долговечным родам однажды приходит время исчезать с лица Земли. Дерек МакГроу, в котором не было ни единой черточки от своего пращура, прожил долгую и, в целом, хорошую жизнь; по большей части это Уилл о нём заботился, нежели Дерек о нём. Но вот он умер, не оставив после себя детей, и от сердца Уилла будто бы откололся кусочек. Ещё один кусочек. Похороны были назначены на пять часов дня, разница составляла одиннадцать часов, оставалось совсем ничего…
В этот миг глубокой задумчивости он вдруг и заметил, что дымился. Совсем не метафорически, натурально так дымился. Уилл ошарашенно взглянул на собственные вытянутые руки, затем поднял едва ли не беспомощный взгляд на бармена, который в этот момент как раз отвернулся к нему спиной, занятый натиркой винных бокалов, а в следующую секунду он уже растворился в воздухе, и в баре при отеле «Мариотт» не осталось ни одного посетителя.
— …Я хочу влюбиться.
Щелчок, звук задуваемого огня, кромешная темнота.
За все прожитые годы и даже в бытность человеком, если вдруг это имеет какое-то значение, его ещё ни разу не призывали. Ни разу.
Место, в котором он столь неожиданно оказался, определённо было жилым домом, хоть и жутко неуютным и мрачным. Уилл даже не успел толком осмотреться, так как сразу же едва не наступил на ребёнка, сидящего на полу прямо перед его ногами. Паркет заунывно скрипнул под подошвой его ботинок, он тихо шикнул себе под нос, однако решил, что, раз уж незамеченным уйти уже не получится, лучше хотя бы представиться, чтобы не казаться совсем уж каким-то маньяком, влезшим в детскую спальню посреди ночи; он неуверенно прокашлялся, хотя в этом не было никакой нужды — девочка и так заметила его. Подняла на него ошеломлённый взгляд больших светлых глаз и…
— Прошу… — в темноте умирающей перед рассветом ночи Уилл даже не сразу рассмотрел её лицо. Но стоило ему увидеть уже знакомые черты — черты, по какой-то неясной причине въевшиеся в его память невыносимо отчётливо, — как дыхание в груди вдруг спёрло, и всё, что он смог из себя выдавить, было: — прощения?
Одна встреча, оставляющая неизгладимый отпечаток, может быть случайностью, но, когда нечто подобное повторяется, это уже закономерность.
«Это уже судьба».
Девушка с ярко-жёлтым зонтом, теперь же сидящая, растрёпанная и скукожившаяся на холодном полу, сперва замерла, точно вырезанная из камня, а затем в страхе прикрыла рот рукой, вероятно, боясь закричать, и Уилл даже не подумал о том, что она могла увидеть в нём что-то необычное. Первой его мыслью было досадное осознание, что он действительно выглядит как какой-то маньяк из триллеров, поэтому он как-то виновато приподнял вверх руки, точно сдаваясь ей, и готов уже был снова заговорить, прося её не делать поспешных суждений, однако в следующий момент случилось что-то, чего Уилл совсем не ожидал.
В него полетел тапок.
— Изыди! — Зло зашипела девушка, резко подрываясь с пола. Волосы её при этом совсем растрепались, брови злобно нахмурились, в руке уже был зажат второй тапок. Откуда-то снаружи послышались звуки копошения, но ни один из них этого не заметил. — Вон! — повторила она свою угрозу. — Ради всего святого, вы можете хоть один чёртов день меня не трогать!
Каким-то образом ей удалось уместить в одном предложении обращение и к святым, и к дьяволу, так что не будь Уилл сейчас под прицелом разгневанной школьницы, он бы усомнился в том, что после такого оскорбления хоть одна из сторон ответит на её бессильный крик негодования, но тут девушка вновь переменилась в лице, всё ещё хмурясь, однако теперь как-то иначе. Будто до неё что-то дошло.
Она вдруг резко ступила ближе к Уиллу, ткнула его в одно плечо, потом в другое, затем снова отошла назад и окинула его не совсем понимающим, но явно оценивающим взглядом. Уилл несознательно выпрямился, принимая вызов.
— Вы… — Девушка забавно покачала самой себе головой, остановившись на мгновение. — Сэр, вы… не призрак?
Так его ещё не оскорбляли.
— К счастью или к сожалению, но нет, мисс, — как можно вежливее постарался ответить он ей, — не призрак.
— Тогда что вы здесь делаете? — возмутилась она. Уилла это заставило скептически хмыкнуть.
— Это я у вас должен спросить. Вы ведь меня вызвали.
— Не вызывала я никого!
Их обоих прервал негромкий оклик из-за двери.
— Дрина? — послышался обеспокоенный голос Лецен, а затем дверную ручку настойчиво дёрнули, однако предусмотрительная Дрина заперла дверь изнутри. — Всё в порядке?
Глаза Дрины вновь комично расширились, и от волнения она ненароком сжала руку Уилла, чего бы никогда себе не позволила в обычной ситуации.
— Всё в порядке, Лецен, я уже ложусь спать, — ответила она через дверь. — Это просто тапочек с ноги слетел.
Однако гувернантку-немку так просто успокоить было невозможно.
— Отопри дверь, Дрина, утром может зайти мама. И я должна забрать спички, — ручка двери вновь настойчиво задёргалась под напором Лецен по ту сторону. Ситуация становилась напряжённой. Ему вовсе не нравилась возможность быть застигнутым в глубокой ночи в комнате ещё совсем юной девочки. Уилл посчитал, что со всеми нерешёнными вопросами разберётся позже, а сейчас нужно было побыстрее исчезнуть.
Он быстро оглянулся, ища в темноте выход. За неимением других вариантов и из-за запертой двери, он посчитал, что гардеробная будет всё же удобнее окна, поэтому обернулся к девчушке, всё ещё крепко сжимающей в своей ладошке его руку, и шепнул ей куда-то в затылок:
— Ладно, думаю, мне пора.
Она оглянулась через плечо. Глаза её в такой близости выглядели особенно большими, а из-за темноты казались почти чёрными.
— Нет, постойте! Мы не договорили…
Однако Уилл уже шагнул за дверь гардеробной.
Вместо маленькой комнатки, доверху забитой разнообразными девичьими нарядами, на него вдруг пахнуло жарким и всё же солёным морским воздухом. В конце мая воздух здесь уже хорошо прогретый, но не душный, как бывает в середине лета, а после диковинного инцидента с девчонкой Уилл так и вовсе позабыл о былой печали, что вызывало у него это место, и встретил лениво клонящееся к горизонту рыжее солнце с неподдельностью радостью.
Он на мгновение остановился, переведя дух, заправил руки в карманы штанов и взглянул себе под ноги, на стык бетонных плит набережной. За его плечами прозвучал скрип открываемой двери, но из-за крика чаек Уилл этого совсем не услышал.
Зато он услышал один возмущённый возглас.
— Нет, вы всё-таки подождите, и вообще, чего вы лезете в мою гардеро… — девушка — Дрина — молнией вылетела из дверей туристического информационного центра, как и была, в одной ночнушке да с босыми ногами и тут же замерла, во все глаза озираясь по сторонам.
Уилл от неожиданности даже подскочил.
— Ты! — воскликнул он, на несколько мгновений теряя всю свою прежнюю снисходительную сдержанность. Должно быть, со стороны они сейчас выглядели как нельзя странно: мужчина, по костюму своему напоминавший оксфордского профессора, в ужасе воззрился на девушку в старомодной белой ночной рубашке, которая сама очень даже походила на того призрака, которого до этого подозревала в Уилле. — Бога ради, как ты здесь оказалась? — отчаянно взмолился он. Весь его устоявшийся мир буквально рушился на глазах, и всё из-за этой девчонки.
— Не знаю, — пробормотала она в ответ. — Где мы?
— В Австралии. В Мельбурне.
На миг между ними повисла тяжёлая пауза. Мимо прошла какая-то пара туристов; мужчина даже вытянул фотоаппарат, чтобы запечатлеть их на снимке, но женщина осуждающе покачала ему головой.
— Я только что была в своей спальне в Ричмонде, — произнесла Дрина после некоторого молчания. От всего пережитого всего-то за последние десять минут она даже забыла, как выглядит и что стоит на земле босиком, — вы тоже там были. Сейчас не будем о том, как вы там оказались, но вы вошли в мою гардеробную, я зашла за вами, и вот мы в Австралии! Моя гардеробная — Нарния?!
На какой-то дикий миг Уиллу показалось, что вот, сейчас она накинется на него с криками. Или начнёт ругать его на чём свет стоит, потребует отвезти её обратно (и будет права), а может закатит истерику и ему придётся утаскивать её насильно? Но вместо всего этого девушка с ярко-жёлтым зонтом, девушка в старомодной белой ночнушке, девушка, которую звали Дриной, вдруг улыбнулась. Усмехнулась. А потом ещё, и ещё, и ещё, пока смешок не превратился в хохот, но вовсе не безумный (пускай и всё равно несколько пугающий), а какой-то… наивно-восторженный, исступлённо-весёлый хохот кого-то, кто впервые видит белый свет.
Она ступила на асфальт, который лишь по удаче был хорошо нагретым за весь тёплый день, и неожиданно направилась, как ни в чём не бывало, вдоль набережной, не оставив Уиллу ничего другого, кроме как незамедлительно последовать за ней.
Все его прежние планы вдруг разом пошли к чёрту.
___
Нельзя сказать, что одежда как-то сильно преобразила Дрину. Впрочем, она хотя бы перестала выделяться из толпы. Честно говоря, в первые минуты Уилл серьёзно задумывался позвонить Эмме и спросить у неё совета. Потом, однако, он пришёл к неутешительному выводу, что звонок в пять утра навряд ли обрадует Эмму, и он в итоге не только совета не получит, но наверняка ещё и окажется под обстрелом из не самых лестных высказываний в его адрес. Поэтому от этой мысли пришлось тот час же отказаться и вместо этого неустанно следовать за любознательной девчушкой, за которой и без того необходим был глаз да глаз — она была совсем маленького роста и при этом удивительно юркая, отвернёшься на миг — и всё. Уже пропала в плотной, разношёрстной толпе туристов или же отдыхающих. Единственное, на чём они сошлись во мнении, так это то, что Дрине нужна нормальная одежда. После непродолжительного турне по первому попавшемуся массмаркетовому магазину, они в итоге остановились в одном уютном кафе, и теперь Дрина старательно высасывала остатки щедро приправленного приторной карамелью молочного коктейля, облачённая в драные джинсы, возмутительно короткую футболку и обычные теннисные туфли. Выбор наряда, безусловно, был исключительно её собственной заслугой, Уилл не посмел да и не захотел вмешиваться, хотя, признаться, не был в восторге. — Мама не любит джинсы на девочках, — вдруг подала голос Дрина, когда от молочного коктейля в её высоком стакане не осталось даже белёсой пенки. К своему кофе Уилл отчего-то даже не притронулся. — Она довольно… старомодна в этом вопросе. Поэтому всегда хотелось взбунтоваться и назло ей надеть самые жуткие джинсы на свете. Он не совсем знал, что ответить на подобный всплеск откровения, поэтому только понимающе кивнул. Дрине, однако, этого не хватило. Она вдруг придвинулась к нему через стол ближе и подозрительно сощурилась. — Скажи честно… — она сделала выжидательную драматичную паузу, — ты волшебник? Брови Уилла изогнулись в удивлении, он едва сдержал смешок, но вдруг ему в голову пришло другое: — С каких пор мы перешли на «ты»? — с наигранным негодованием перевёл тему он. — С тех пор, как ты сам перестал называть меня «мисс», — быстро парировала Дрина. Да уж, за словом она в карман не полезет. — Око за око, как говорится. Так ты волшебник? — Нет, — улыбаясь, покачал головой Уилл. — Тогда кто ты? Что ты? — Я… И тут он осёкся. Конечно же, Уилл не был волшебником. Как не был и призраком, но от этого не становилось легче. Что он мог сказать о себе? Что он древний дух воина? Что он проклятый гоблин? Так или иначе, она наверняка засмеётся, не поверив ему, а даже если и поверит, то перестанет глядеть на него, как прежде. Больше всего на свете он не терпел этих взглядов — когда люди узнавали, кем он являлся, и переставали видеть в нём равного себе, переставали видеть в нём человека. Будто даже после того, как они собственными глазами видели магию, если вдруг они узнавали, что он — тот самый Гоблин из старых сказок, то всё — он в их глазах и умах превращался в некоего дикого зверя, только притворяющего разумным человеком. Нет, он не хотел быть в глазах этой девочки чудовищем. Но что же ей ответить? Точно мир вокруг мог дать ему какую-то подсказку, Уилл опустил глаза, ища подмоги в глянцевой черноте собственного кофе, но тут вдруг взгляд его мазнул по циферблату наручных часов. Чёрт! — Чёрт-чёрт-чёрт! — Уилл резко подорвался со своего места под недоумённый взгляд Дрины. — Потом расскажу, я опаздываю, — сбивчиво сообщил он ей, уже готовый выбежать из кафе, но тут остановился, задумавшись о чём-то в нерешительности. — Слушай, жди меня здесь, это может продлиться часа два, не больше, но никуда не уходи, поняла? У Дрины даже не было возможности возразить или оспорить этот приказ — вместо с немного мятой двадцаткой фунтов, которую её новый знакомец назвал «на мороженое», он спешно выскочил из кафе, так и оставив её смотреть ему вслед в растерянности. Однако давать восемнадцатилетней девушке деньги и оставлять её совершенно одну в новом месте даже гипотетически не могло казаться хорошей идеей. Через пять минут за столиком у окна уже никого не было.___
Звон колокольчиков издревле был тесно связан с магией. Колокольный, колокольчиковый звон служил сигналом: об опасности, приближающейся грозе, появлении гостя или даже духа. Звон колокольчиков испокон веков был предзнаменованием чего-то важного, необычного, волшебного. На лестничном пролёте королевского театра Ковент-Гарден, ведущего к ложам бельэтажа, застыла одинокая, чуть сгорбленная фигурка. В том месте не было ни одного колокольчика, однако платье молодой женщины, упорно что-то ищущей под своими ногами, было сплошь усеяно мелкими бисерными подвесками, отчего те позвякивали, ударяясь друг о друга, при каждом движении. Она искала потерянную жемчужную серёжку и никак не могла найти. Верно говорят, что одна встреча, оставляющая неизгладимый отпечаток, может быть случайностью, но, когда нечто подобное повторяется, это уже закономерность. Это уже судьба. Даже если ей суждено повториться спустя столетия. Где-то поодаль слышались чьи-то шаги, но она была так увлечена поиском, что даже не обернулась; кто-то шёл, нет, даже бежал, вероятно, спеша занять своё место, однако вдруг остановился. Под ногами мужчины что-то хрустнуло, но, к счастью, жемчуг не так просто раздавить, а мягкий ворс ковра уберёг деликатную застёжку от разрушения, поэтому, отодвинув ступню, он с удивлением увидел под подошвой женскую серёжку — в тонкий серебряный лепесток был завёрнут перламутровый шарик. — Прошу прощения, мэм, — произнёс, и, должно быть, она уловила в его голосе отчётливый немецкий акцент, — это ваше? Она торопливо оглянулась. Все бесчисленные подвески на её платье зазвенели, но совсем не присущим им звоном — звоном колокольчиков. Они оба почувствовали это — точно встреча с давним-давним знакомым, имени которого ты никак не можешь вспомнить, но уверен, что знаешь этого человека, что видел его раньше, что был в отношениях с этим человеком раньше. Дикое, совершенно дикое чувство, которое, должно быть, во сто крат сильнее ощущалось бы кем-то, кто близок к волшебству, кому-то, кто прожил не один век и носит в своей груди проклятый меч, но они были лишь людьми и никогда в своей жизни ни во что не верили. И всё же. Позади неё раскрылась дверь, затем отодвинулись бардовые бархатные шторы, и из тёмного проёма выглянула симпатичная темноволосая женщина средних лет, окликая её: — Гарриет, милая, сколько тебя ещё ждать? — спросила она, задержав извечно изумлённый взгляд на собеседнике своей дочери. Если бы она знала, что это за собеседник. Гарриет не было присуще смущение, и всё же она неловко улыбнулась, быстро поблагодарив за находку, протягивая руку к серёжке, и на короткий миг её пальцы соприкоснулись с пальцами мужчины — точно между ними прошёл ток, Эрнст даже забыл о своей коронной кривоватой улыбке, которой не раз соблазнял множество девушек и которой в этот миг совершенно не мог улыбнуться. Он лишь кивнул, и они расстались так, словно никогда до этого не встречаясь. Будто ничего и не произошло. Хотя, в действительности, ничего и не произошло. Лишь на короткий, едва различимый миг она оглянулась перед тем, как скрыться за тёмно-красным бархатом, и это было совершенно зря — Эрнст не мог не словить этот взгляд, в голове его вдруг вспыхнула какая-то чужая, совершенно не его мысль: «Мы родились под несчастливой звездой, любовь моя». Никогда прежде он никого ещё так не называл. И не назовёт.
