Из артерий по венам

Утром Бакуго просыпается из-за холода, который, кажется, забрался прямо под кожу. Сначала он думает, что во всем, как всегда, виноват Тодороки, либо забравший себе все одеяло, либо из-за кошмарного сна потерявший контроль над правой стороной. Вот только Катсуки открывает глаза и видит, что одеяло на месте, а Шото — нет. И думает, что этот пиздюк успел съебаться до его пробуждения, хотя это и странно. Во-первых, все общежитие и так знает, где и с кем спит Тодороки, так что смысла скрываться нет — никто уже не удивляется, когда эти двое выходят утром из одной комнаты. Во-вторых, Бакуго всегда встает раньше. Рукой нашаривает на полу футболку со штанами, быстро одевается и уже выходит из комнаты, думая, что надо бы Тодороки отпиздить. Просто за то, что Бакуго разучился уже вставать в одиночестве и учиться заново не хочет. Он, конечно, в жизни не ударит своего парня, потому что не отбитый, но отомстить все равно надо будет. Чутье не предупреждает деликатно, оно орет прямо в ухо, что что-то не так, что Катсуки пока заметно только в мельчайших колебаниях воздуха или подобной хрени. Но найти Тодороки сейчас становится первостепенной задачей, а с дерьмом потом можно разобраться вместе. По дороге в ванну Бакуго встречает чересчур радостную рожу Киришимы и не медлит с вопросом: — Не видел Двурожего? — И тебя с добрым утром! — улыбка Эйджиро, однако, быстро сменяется непониманием. — Двурожий? Это... — Блять, только не тупи с утра пораньше. Где Тодороки? У Бакуго настроения нет мириться с чужим идиотизмом, но Киришима смотрит словно бы удивленно даже и спрашивает: — Кто такой Тодороки? За что чуть не получает по лицу, но, благо, причуда спасает от вспышки гнева. Катсуки идет дальше, напоследок крикнув о том, что Киришима и Каминари заебали со своими тупыми шуточками на уровне детей с умственной отсталостью или что-то подобное. Эйджиро трет затылок и искренне не понимает, что сказал не так в этот раз. Пиздец начался еще с пробуждения, но Бакуго этого еще не понял. Поймать Тодороки в общежитии так и не удается, и Катсуки приходится идти в Юэй в одиночестве, в еще более поганом настроении, чем обычно. Никто в здравом уме не подумал бы подойти к нему, когда кажется, что даже воздух вокруг Бакуго пылает, кроме его парня и троих друзей-идиотов, но никто из них не встречается на пути. В классе Тодороки тоже нет. Катсуки кидает свою сумку рядом с партой и раздраженно отмечает, что Киришима уже крутится вокруг Каминари, Иида с Ураракой вокруг Деку, Джиро вокруг Яойрозу и так далее, а ему крутиться вокруг некого. Хотя он бы и не стал. Наверное. Звенит осточертелый звонок, Айзава-сенсей заходит в класс и вся это свистопляска заканчивается — с поразительной скоростью все оказываются на своих местах. Учитель говорит что-то о геройстве и прочем, ежедневном, но Бакуго даже не слушает. Место Тодороки все еще пусто. Никто не говорит по этому поводу ни слова. Катсуки это бесит. Он поворачивается к Деку, который вроде как Шото друг — как бы Бакуго не раздражался по этому поводу, — и точно должен знать, где того черти носят. Катсуки имеет право знать это. И Мидория ему расскажет — деваться тому некуда. — Где Тодороки? — спрашивает во второй раз за день. Ответ звучит как издевательство над ним от жизни: — Тодороки? Кто это? Потом Деку трет подбородок и выдает уже совершенную тупость: — А... Это же герой номер два в рейтинге, Старатель, да? Бакуго отстраняют от занятий, ведь пытаться взорвать однокласснику лицо во время урока, даже если он откровенно заебал, категорически запрещено. Кто-то из одноклассниц орет. Айзава выгоняет Катсуки почти взашей. И никто не понимает, что произошло с Бакуго, зато Катсуки начал что-то понимать хотя бы на подсознательном уровне. Директор смотрит на него, как на полного идиота. Вид, конечно же, у этой добродушной и чертовски умной крысы такой же, как и всегда, но Бакуго читает это в его глазах-бусинках, в которых не видно радужки — сплошной зрачок. Недзу улыбается даже тогда, когда ему приходится разбираться с уебками, которые пытаются взорвать своим одноклассникам и бывшим друзьям детства лица, которых почти за шкирку приводят классные руководители. И в его глазах-бусинках Бакуго читает: «Не будь идиотом, не порти свое досье, тебе всего ничего до выпуска». Катсуки возвращается в свою комнату, где все еще ужасно холодно, застывает у двери. Хмурится. Оглядывает пространство, словно в первый раз. Что-то не так. Он не узнает свою комнату. Осознание накатывает ледяной волной и топит, погружая на самое дно. У Бакуго по всему телу бегут мурашки, а легкие сжимаются в болезненных спазмах — он тонет на суше, тонет в воздухе, тонет от одной догадки, предположения. Ноги подкашиваются, но он делает шаг вперед, еще и еще. Руки судорожно шарят среди вещей. Вскоре застывают. От ладоней исходят искры. Бакуго хватается за голову, не чувствуя боли, и судорожно пытается думать. Среди его вещей нет тех, что достались от Тодороки. Совсем. Дурацкие безделушки, которые он притаскивал в эту комнату, потому что сентиментальный идиот и всегда таким был. Его футболка, поселившаяся у Бакуго в шкафу, потому что отдавать свои вещи Шото на ночь и не получать их обратно его заебало. Подушка, появившаяся у Катсуки неведомым образом, на которой спал Тодороки. Ничего из этого, ничего из всего, что было, нет! И жизни, получается, тоже нет. Катсуки думает: какова вероятность, что его обокрали немыслимым способом, забрав с собой только то, что было связано с его парнем, а потом подключились эти идиоты и теперь разыгрывают из себя амнезийных на голову больных ублюдков? Кто и куда мог деть его Тодороки? Бакуго ничего не понимает. Это и пугает его больше всего. Где же он? Катсуки берет в руки телефон и снова натыкается на пропажи, пустые места, боль во всем теле. У него нет номера Шото. Нет его фотографий, в том числе тех, которые делал сам Тодороки. Зато есть другие — их явно делал не Бакуго, а его тупые друзья, у которых инстинкт самосохранения всегда отсутствовал, ну прямо с рождения (поэтому они, пожалуй, и стали его друзьями). И ничего в этом, казалось бы, нет необычного, но Катсуки не помнит их. Не помнит, когда они были сделаны, кем, где, не помнит события и того, что было тогда. Катсуки цепляется взглядом за одну такую фотографию, которую точно сделал Киришима: дурацкое селфи его друзей с попавшим в кадр Бакуго позади, который отвлекся на что-то и даже не заметил, что его телефон сперли. Там, кажется, осень, когда холодный до чертиков ветер дует в спину. Катсуки не любит выходить из дома в холода. Для таких дней у него всегда оказывался рядом Тодороки, который тоже никуда не ходил, главным образом потому, что трудно идти, когда в тебя вцепились мертвой хваткой. И время они коротали вместе, пока друзья Бакуго были где-то там, не трогая взрывника. Поэтому эти фото... эти фото... Могли быть сделаны только в том случае, если рядом с Бакуго никогда не было Тодороки, в которого можно вцепиться мертвой хваткой. Телефон Катсуки вылетает куда-то в открытое окно. Когда все остальные возвращаются в общежитие после занятий, Киришима идет к Бакуго, но того уже нет. Дверь открыта нараспашку. Кто-то находит на улице останки его телефона. Эйджиро не знает, что и подумать. Подойдя к Каминари, играющему в телефон, и отвлекая его прикосновением к плечу, спрашивает тихо, на грани шепота: — А ты знаешь, кто такой Тодороки?