Из артерий по венам

Бакуго стирает ноги в пыль. Перед глазами мелькают дома и улицы, неоновые вывески и фонари, люди и машины — все это смешивается в сплошную смесь города. Катсуки толком не знает, куда ему бежать дальше, куда теперь идти — кажется, нигде больше нет места на этой блядской планете. Нигде нет Тодороки Шото. На одном из переходов его сбивает, повезло хоть, затормозившая машина — Бакуго не умер и ничего не сломал, только упал на грязный холодный асфальт и ударился головой. Мудак за рулем только орет что-то, плюясь слюной в разные стороны в пределах салона машины, и не перестает жать на свой дрянной гудок — мерзкий звук каждый раз разрывает Катсуки черепную коробку. Он встает, положив руку на капот дрянной развалюхи, поднимается дым и шипят искры. Отпечаток его руки въедается в железо и остается на поверхности черным обугрившимся пятном. Красиво даже. Нужно только сбежать быстрее, чем его подстегнут платить за ремонт этого дерьма. Он идет, расталкивая собравшихся зевак, еле перебирая ногами и заметно прихрамывая, и, уже отойдя с места, чуть не сшибает девушку. У нее на асфальт падает пакет с продуктами — бутылка с молоком открывается и окрашивает серое в белое. Бакуго сердце в бездну падает, когда он поднимает глаза и видит ее лицо. Переплетение красного и белого в волосах. Серые, стальные глаза, в которых отражается свет города. Она застывает на месте и не может произнести ни слова, но и уйти почему-то тоже не может. Они просто смотрят. Просто пытаются понять. Со старшей сестрой Шото Катсуки познакомился по его же инициативе — неловкому, антисоциальному и мало что знающему о людских взаимоотношениях Тодороки кто-то сказал, что вторую половинку надо обязательно познакомить с родителями, и чем раньше тем лучше. И непонятно даже, решил этот кто-то поиздеваться над Бакуго или действительно, из благих, конечно, намерений, втолковывает другим, глупым и неразумным, свое ведение жизни и отношений в частности. Но Катсуки оказывается непротив. У Тодороки семьей, родителями, всем была в первую очередь Фуюми — дружелюбная милая девушка в очках с яркой доброй улыбкой, чем-то похожая на мать. Но эта Фуюми совсем непохожа на ту, другую, из того мира, где Тодороки Шото существовал. На ней нет очков, но взгляд мутный, невидящий — кажется, не слепая, но на тонкой грани. Грязные маслянистые пряди волос ниспадают на плечи, почти закрывая бледное, осунувшееся лицо с кровоподтеками и кругами под глазами, такими явными, словно кто-то плеснул ей в лицо фиолетовой краской, растекшейся по лицу. Одежда явно дорогая и каких-то известных марок, но старая и изношенная до дыр и выцветания цвета — ее точно носили не один год. У этой Фуюми, которую язык не повернется назвать той, другой, хорошо знакомой Бакуго, ужас застыл на поверхности зрачков. Они стоят друг напротив друга, пока люди проходят мимо, равнодушные до чужих трагедий ровно до тех пор, пока она не коснется их или не будет показана по телеку. Белое пятно все больше и больше ширится в размерах, словно эта убогая лужица из белоснежной пустоты хочет поглотить весь мир. Катсуки больше всего хочется узнать, что он обознался. Всего лишь обознался. — Тодороки Фуюми? — Да, — девушка словно выходит из транса. Опускается вниз на корточки и начинает собирать продукты, которые еще целы, обратно в пакет. Бакуго садится также рядом и помогает. Когда все собрано, белоснежная пустота выходит за грани дороги. — А ты кто? «Выблядок и неудачник», — думает Бакуго, но не произносит ни слова. Тишина заполнена бесконечным шумом — он бьет по ушам и сердцу. Фуюми, так и не получив ответа, просто разворачивается и уходит. Катсуки идет следом тенью. Не знает, что сказать. Что вообще говорить в таких случаях? Только вид красного и белого словно бы успокаивает даже. А девушка идет быстро и смотрит только себе под ноги, даже панику не поднимает. Странная все-таки. — Убить хочешь? — спрашивает, не разворачиваясь и продолжая идти. У Бакуго во рту сразу же становится сухо, как в пустыне — только песок скрипит под зубами. — Я ищу одного человека. Тодороки Шото. Фуюми останавливается, смотрит на Катсуки удивленно, говорит тихо: — Это мой брат, — мнется, смотрит под ноги, добавляет: — Пошли, я сделаю чай. А у Бакуго сердце готово разорваться на части, просто бах! — и все. И еще расцветает что-то в груди, колючими стеблями опутывает сердце до крови, которая вот-вот вытечет через глаза. Надежда, кажется. И нихуя это не эстетично — просто так, как есть. Бакуго думает о доме второго героя в стране, большом и в каком-то смысле даже уютном, если не задумываться о том, что происходило в его стенах, но, блять, не получается. Все там слишком давит на больной разум, выжигает свои замысловатые узоры в голове, призраки старых дней мечтают когтями разодрать тебе шею. Одним словом, место та еще дрянь. Он продолжает идти следом, чувствуя себя сторожевым псом, ненадолго отвлекшись на посторонние мысли, и не замечает, как вместо особняка Тодороки они подходят к серому многоэтажному зданию. Внутри как-то сыро и пахнет отнюдь не чистотой. В лифте едут молча, но Катсуки прерывает молчание первым: — Ты здесь живешь? — Да. — Ты совсем дура водить к себе кого попало? — грубит Катсуки в своей привычной манере. Словно это может ему помочь сейчас. Словно бы она его знает. — Еще пять минут назад ты думала, что я хочу тебя убить, блять. Словно бы ему есть дело до сестры этого кретина, который пропал, который то есть, то нет, который то жив, то мертв. — Не знаю, — Фуюми пожимает плечами, прислоняется головой к холодной стенке лифта и выглядит слишком равнодушной до всего происходящего. Поездка в этой тесной кабине-камере с психами кажется бесконечно долгой. — Просто ты первый человек, который заговорил со мной за много лет. И... Лифт тормозит. Двадцатый этаж. Двери медленно отъезжают в стороны. Слова поднимаются из груди этой (не)знакомой Бакуго девушки и вырываются из рта потоком холодной воды: — Думаю, умереть сегодня будет не так уж и плохо. В квартире Фуюми, которой вообще не должно было быть (квартиры, не Фуюми), царит полумрак. Только неясный свет горит в дальней комнате, словно путь к Раю, теплу и уюту, но это всего лишь лампа, забывшую погасить. Фуюми разувается и снимает свою убогую куртку, проходит на кухню, оставив Катсуки одного, хотя и ожидая, что он пойдет за ней. И Бакуго в который раз убеждается за эту встречу, что ей, очевидно, совершенно плевать на свою жизнь и на все окружающее пространство, а это, черт бы ее побрал, неправильно. Не должно быть. Где же Шото, почему он не спас сестру? Фуюми стоит спиной к Бакуго, севшего за стол, продолжающего охуевать-рефлексировать от происходящего и от того пребывая в слишком спокойном состоянии, чтобы разрушить все нахрен и получить ответы как можно скорее. Тодороки — единственная ли в своем роде? — ставит перед ним кружку с дымящимся кипятком, небрежно бросает пакетик черного чая, не спрашивая, и садится напротив. — Тодороки Шото, — начинает она, и на мертвенно-бледном лице воцаряется поистине жуткая, надломленная улыбка, полная горечи. — Если ты ищешь его, то уже опоздал.