Из артерий по венам

Душно. Дышать практически нечем. Это побуждает открыть глаза и, потянувшись, тут же упереться в стену. Стены со всех сторон — абсолютно белые, разрезающие темноту своим неярким светом. Похоже на какие-то панели. Они окружают со всех сторон, они давят. Маленький прямоугольник из света, в котором Его заперли, и неизвестно, сколько кислорода в нем осталось. Он надавливает на стену, что перед Его лицом, и она с легкостью поддается. Падает, но не разбивается. Быстро выбравшись, Он встает на твердую поверхность, и делает глубокий вдох. Легкие жжет, с непривычки раздается громкий кашель. Под ногами белая, холодная поверхность, как те панели. Вокруг только непроглядная белизна. И этот непонятный ящик стоит, издеваясь. Руки дрожат, сердце бьется слишком сильно из-за непонятного страха. Но почему непонятного? Он не знает, где находится, Он очнулся в странном, непонятном месте из сплошного белого цвета, и на Нем странный, словно назло, белый костюм, похожий на пижаму. Это нормальная реакция нормального человека? Не так ли? А еще... Он не помнит. Не только того, как оказался здесь. Вообще ничего не помнит. Память такая же чистая и белая, как и весь окружающий мир. Словно вместе с Его воспоминаниями перестало существовать все вокруг. Надо что-то делать. Куда-то идти. Просто не стоять на месте — бездействие точно не даст ответов на стремительно возникающие вопросы. Пока Он идет из ниоткуда в никуда, то пытается что-то вспомнить. Или разложить по полочкам то, что еще осталось в голове. Только базовые знания. Он человек. Над головой обычно светит солнце, даже если здесь его нет. И еще кое-что: Он должен найти кого-то. Это очень важно. Но кого? Единственное не белое пятно в памяти не дает ничего. Только в груди болит. Этот мир бесконечен. Он идет, не приближаясь ни к чему, не отдаляясь ни от чего. Как на беговой дорожке. Ящик на том же месте стоит еще долго, пока не растворяется в окружающем пространстве. Значит, что-то происходит. Что-то меняется. И вскоре Ему приходится остановиться, сделав глубокий вдох. Воздух стал свежее и холоднее. Словно из самого пекла Его перебросило в прохладное лето. Появились первые запахи. Нечто острое, пряное. Пробуждает аппетит. Кари? Взгляд скользит по пространству вокруг, но ничего не меняется. Только становится заметно, что пол немного, но отражает. Это играет на руку — Он не помнит, как выглядит. Может быть, собственное лицо пробудит хоть какие-то воспоминания. Приходится встать на четвереньки и приблизиться близко-близко. Только сейчас Он подмечает, во что одет: какая-то белая роба, похожая на те, которые носят в больницах. Все размыто, но, по крайней мере, из панели удается выудить цвета. Красный и белый в волосах. Снова красный, на лице — Он касается этого места, пальцы натыкаются на рубец. Огромный шрам. Воспоминания должны неожиданно пронзить своей болью, как выстрелом в сердце, только... Он ничего не помнит. Вокруг Него только белоснежная пустота. И тут она кренится, разъезжается в стороны, наполняется черным. Наполняется гарью — стойкий запах огней, костров, пепелищ, что въедается в кожу, остается там навсегда, и ничем не смыть его до конца времен. Комбинация с кари получается острой, опасной — вонзается в шею, душит чем-то эфемерным, недоступным. Душит своей невозможностью вспомнить. Но Он не хочет, чтобы эта пытка заканчивалась, возможно, никогда — вдыхает полной грудью смесь таких разных, теплых запахов, мечтает в них утонуть, и что-то изнутри, из сердца просится наружу. Первые воспоминания здесь, совсем рядом, призрачные и легкие: Он кончиками пальцев ощущает некую жесткость, видит перед глазами лишь красное пламя и золото, слышит хриплое, раздраженное: «Ты идешь или нет, Двурожий?! Да или нет?!» С ним Он пошел бы в ад, если бы потребовалось. Стойкое ощущение где-то в межреберье, не подкрепленное ничем, кроме слепой уверенности. Да, Он бы пошел. Потому что в аду все равно холоднее, чем дома. А дом — это голос, спрашивающий: «Да или нет?!» С этим — светлым, красным, жестким, всегда злым — связана его миссия. Задание — единственное, врезавшееся в память так, что ничто не смогло его выжечь. «Да или нет?!» Ответ выбит у Него на обратной стороне век, отпечатан на неосознанно приоткрывшихся губах. И мир начинает рушиться. Это как землетрясение в сжатом масштабе, как расходящиеся по швам с треском кости черепной коробки, как явление божества. Все пространство трясется, выворачивается наизнанку, и заполняется таким ярким светом, что Он жмурится, припадая к своему отражению — то, кажется, готово в любой момент лопнуть и пойти глубокими трещинами-разломами, в одну из которых Он упадет. Но ничего не рушится до конца, оставаясь на месте. Безумная тряска заканчивается, словно кто-то решил встряхнуть коробочку с Ним внутри, заканчивается, свет и запах возвращаются в исходное состояние, и Он открывает глаза. Перед Ним экраны — огромные, зависшие в воздухе, белоснежные в тон ко всему остальному, и их столько, что сосчитать невозможно. И все что-то показывают. Он подходит к одному наугад и застывает, вглядываясь. По ту сторону цепкий взгляд тех самых красных глаз, жесткие взлохмаченные волосы. Этот... тот... он смотрит на стоящего по ту сторону Него. Держит за грудки кого-то, орет ему прямо в лицо что-то неразборчивое. Он слышит только шум океана и треск пламени, а в ответ — шипение. Будто кто-то вырезал звук, все слова. Будто слова не нужны вовсе, они — лишь занавес для чего-то более крупного. Жар. Тепло, быстро распространяющееся по телу, чувствуется и здесь, в этом белом нечто. Он может пересчитать каждую ресницу того, кого мысленно начинает звать Смыслом — причина, по которой Он находится здесь, и ради кого Он готов был бы спуститься в преисподнюю. Может, Он как раз сейчас в ней. Его Смысл при поцелуе глаза закрывает, а тот, кого он целует — нет. Отворачиваясь от этого зрелища, пронзенный странной болью, Он переходит к следующему экрану, и снова видит свой Смысл. Мягкий свет откуда-то из окна падает на голую, не прикрытую одеялом спину, ведет невидимой ладонью по каждому мускулу, поднимается до волос и щеки. Смысл во сне от этих солнечных поцелуев хмурится, раздраженно сопит и пытается отвернуться. Кто-то запускает руку ему в волосы. Какие они на ощупь? Такие же жесткие, как и на вид, соответствуя своему обладателю? Или мягкие? Как они пахнут? И почему для Него это вдруг становится самым важным, что есть на свете? Так — от одного экрана к другому, и на каждом то светлое, красное, жесткое, но не злое. Всегда Смысл с кем-то, кого Он никак не может увидеть, потому что все показывается через его глаза. А вдруг это Он? По рукам или ногам — случайно попавшим в кадр конечностям — не понять. Он даже останавливается, оглядывая свои ладони и предплечья, но никаких отличительных признаков нет. И по ту сторону — тоже. Это вселяет... Что? Надежду? Уверенность? Думать об этом нет ни сил, ни желания. На автомате Он идет дальше, скользит взглядом по каждому видению, сохраняет их все в опустевшей памяти. Всегда что-то теплое, уютное, даже если на картинке у Смысла сбитые костяшки, кровь из носа, крик вперемешку с заливистым смехом сумасшедшего и свежий труп под ногами. Он пытается отыскать подсказки, сложить картинку, и даже приходит к некоторым, еще не до конца сформировавшимся в голове, выводам. И не забывает идти вперед, делать движение — дальше и дальше, дальше и дальше, пока не переходит ту невидимую грань, отделяющую «до» и «после». Раз. На экране та самая комната, которую Он видел не раз — комната Смысла, легко догадаться. Полная тишина. Смысл хмурится, стоя посреди своих владений, листает что-то в телефоне и нервно прикусывает губу. Затем резко останавливается. Поднимает голову. Взгляд, лицо — они пугают Его, заставляют застыть на месте без движения и, кажется, дыхания. Уверенный в себе, взрывной, громко кричащий, идущий до победного Смысл абсолютно потерян. И весь мир перестает существовать для него, понимает Он. Мир просто... теряет ценность. Телефон, крепко сжимаемый в руке, от злости вылетает в окно и оглушительно разбивается. Звук этот — предвестник конца света, предвестник перемен, которые могут оказаться смертельными. Смысл убегает из комнаты, выбегает из здания, не видя и не слыша ничего вокруг, как будто осознал страшную истину. Изображение размывается и гаснет, словно реальность лопается в одно невесомое мгновение. Два. Смысл сбивает машина, но, слава богам, не смертельно — обошлось даже без серьезных повреждений. Запах паленого железа, кажется, пронизывается в другие миры, наполняет их до дна. Или Он уже сходит с ума? Смысл поднимается — он всегда поднимается, какой бы пиздец ни был вокруг — и тут же сталкивается с бедного вида девушкой. Кажется, у нее депрессия. Кажется, она в шаге от самоубийства. Под их ногами растекается белым озером молоко, а потом они вместе уходят. Молча, почти не сговариваясь. Будто были знакомы всю жизнь. Три. Маленькая квартирка в полумраке — одного солнечного света недостаточно, чтобы осветить все темные углы, развеять вечный мрак. Двое на полу. Смысл и та девушка. До Него доходит только некоторое спокойствие, схожее с отчаянием, и слова — тихие, но уверенные: «Я его найду. Я весь блядский мир переверну еще раз, если потребуется, но найду его. Из могилы достану, из гребаного ада. Мне похуй, в какую дыру придется залезть и сколько дерьма сожрать — я это сделаю». Они четкие, ясные, не перебиваемые ни лишним шумом, ни шипением. Но у обоих обреченных сомкнуты губы. Он отстраняется от этого экрана прежде, чем тот погаснет, осматривает ошалелыми глазами все вокруг и бежит. Дальше, дальше, мимо всех экранов. Ему страшно так, как не было при пробуждении. Ему страшно, как тогда, когда Смысл понял какую-то важную истину и принялся остервенело бежать. У Него своя истина, свое откровение, свой демон на левом плече. Он потерялся. Он должен быть там. Он застрял здесь, возможно, навсегда, и никогда не выберется. Что же делать Ему теперь?..