Из артерий по венам

В маленькой квартирке на двадцатом этаже пахнет ладаном. Очень символично. Последнее пристанище, да? Мертвому не нужна постель, матрас, футон. Ничего не нужно, кроме пола — твердой поверхности, чтобы соприкасаться с ней острыми лопатками. Фуюми, или только ее тело, лежала на полу. Она была еще жива, но это — как и пять лет назад, как и десять лет назад, двадцать — всего лишь какая-то ошибка, недочет Вселенной. Фуюми пытается уложить в голове все то, что рассказал ей взрывной мальчишка — то, что больше походит на фантастический фильм, а не реальность. Бакуго лежит рядом с ней, спокойный и тихий, и смотрит в тот же потолок над головой. Пылинки в солнечном свете исполняют свой танец для непреклонных зрителей. Фуюми думает о маме. — Я тебе рассказывала, как умерла моя мама? Бакуго какое-то время молчит, перебирая мысли, как стеклянные шарики в миске — раздается такой же лязг. — Я думал, она умерла при родах, — хрипло, словно он не разговаривал уже сотню, тысячу лет. — Нет. Она покончила с собой после смерти Шото. Потолок разворачивается бесконечной бездной над головой, но солнце делает ее теплой, уютной даже — падай, Тодороки Фуюми, и ничего не бойся. Фуюми тщательно обдумывает все слова Бакуго и пытается осознать ту реальность, о которой он ей рассказал: в ней оба младших брата живы (и, может быть, почти счастливы), мама тоже жива (и все также несчастна), у них у всех большой дом, у Фуюми — работа учительницей, и отец решил загладить свои ошибки прошлого... Разве можно поверить в рай, когда живешь в аду? Она все сжимает в руке тот кулон с фотографией, на которую не могла перестать смотреть весь долгий рассказ. Может быть, это вранье, может, какая-то злая шутка, но Фуюми выслушала все от начала до конца. И не могла перестать думать о том, что «Шото» похож на маму, какой она ее помнила. Не только на нее, и даже не на отца — Фуюми показалось, что она видит в нем что-то от всех них: Натсуо, Тойи, нее самой. Словно частичка всех них досталась самому младшему. Разве мог такое создать фотошоп и грим? Фуюми хотелось плакать только от того, что она смотрит на него, на своего умершего младенцем брата. Про шрам на лице Бакуго не рассказал, а Фуюми не решилась спросить. Ладонь Бакуго лежит поверх ее руки. Эта тонкая ниточка другой реальности — кулон — нужна ему гораздо сильнее, чем ей, но сил разжать кулак у Фуюми нет. Может быть, это все обман и чья-то злая шутка. Может быть, она просто бредит одна в своей квартире, и скоро придет отец и отправит ее в клинику, в которую хотел отправить маму. Фуюми все равно не хочет просыпаться. Никогда. — Что ты собираешься делать? — спрашивает, когда видит, как Бакуго поднимается. Кулон продолжает лежать в ее сжатой руке. — Не знаю, — честно. — Тут происходит какое-то дерьмо. Нужно в этом разобраться. — У тебя есть идеи, что могло «перевернуть» этот мир? Плечи подрагивают, и Бакуго смеется — смех смертника. — Только одна. — Какая же? — На самом деле это просто не мой мир. Он разворачивается и уходит. На пороге Фуюми пытается отдать ему его вещь, но Катсуки не дает ей разжать кулак. — Сохрани у себя, — хрипло, голосом слишком уставшего человека. — Это — единственное доказательство того, что я не спятил. Смотри на него каждый раз, когда начнешь сомневаться в моих словах. Ты мне нужна. Не сама Фуюми — ее волосы, ее глаза, связанные с ней воспоминания из той, другой жизни. И он ей нужен — с ним ее существование приобрело пусть короткий, но смысл. Младший брат. Фуюми кивает вместо ответа. Когда дверь закрывается, она наконец-то может еще раз рассмотреть кулон, особенно сконцентрировавшись на красном камушке, и надеть на шею. Бижутерия слабо блестит в проникшем в темную прихожую солнечном свете, прежде чем Фуюми прячет ее за тонкой одеждой. Сердце Фуюми бьется рядом с сердцем Бакуго Катсуки на тонкой цепочке. А Бакуго, без сердца, уходит в неизменившийся равнодушный город. Возвращается в общежитие, где на него с порога нападает Киришима со своими крепкими мужскими объятьями. — Бро, ты вернулся! — кричит Кири так, что уши закладывает, как будто Бакуго не было несколько лет. — Мы за тебя волновались! Ты исчез, а в твоей комнате полный разгром! Что мы могли подумать?.. Долгие секунды молчания нанизываются на леску и оборачиваются вокруг шеи Бакуго. Киришима отступает. Киришима испуган. — Бакуго, что происходит? Катсуки не сразу понимает, что снова сделал что-то, вызвавшее слишком много подозрений и вопросом. Он нахмурился, когда Киришима его обнял, и... И это все. Фактически, он никак не отреагировал. Не взорвался, не вспылил, не наорал. Ничего. От него ожидали определенной реакции, а Бакуго не вписался в роль, которую ему выдали давным-давно, сложенную из чужих представлений о себе же. Бакуго поистине хреновый актер. — Нихуя, блять, не происходит, — выплевывает со злостью, больше ему присущей, чем тупое равнодушие. Киришима даже успокаивается — Катсуки видит, как опускаются его напряженные плечи. Отворачивается и уходит, не дав Киришиме ни вопросов, ни ответов. В хаосе комнаты Бакуго находит календарь. Обводит жирно-жирно ручкой тот день, когда Тодороки пропал, а весь остальной мир спятил (или это он спятил, или никто не спятил, какая теперь вообще нахуй разница). Садится на пол — кровать-то перевернута, а стулу вообще конец — и смотрит в одну точку, как будто, блять, не засмотрелся на нее до этого. Мозги варятся в черепной коробке, чтобы вытечь через нос за ненадобностью. Вопросов дохуя, ответов нихуя — прекрасная, блять, картина. Бакуго должен найти Тодороки, где его искать — непонятно. Может быть, он вообще стал частью той гребаной пыли в квартире Фуюми, которая кружилась и кружилась над головами, а они смотрели и смотрели. Но у Бакуго нет права верить в подобную хуету. Нельзя никому говорить о том, что случилось — играй по правилам, Бакуго Катсуки, или тебя загребут в психушку до конца дней. Доверять можно только Фуюми, которая верит ему, потому что сама не в себе. Нельзя думать, что действительно поехал башкой — на такие пустые сопли права тоже нет. Кулон с фотографиями — материя вполне осязаемая, физическая вещь, р е а л ь н о е . Хорошо, что он не рассыпался в руке, или не растворился в воздухе, когда Бакуго пришел с ним к Фуюми, иначе действительно можно было бы усомниться в себе, в своем рассудке. Бакуго бы реально-нереально слетел бы с катушек. Доверять никому нельзя. Бакуго не отпускает чувство, будто кто-то играется с ним — так сам Катсуки играл с мухами и бабочками в детстве, когда отрывал им крылья и отпускал на волю. Его проверяют на прочность. Невидимый зритель ждет, когда он сломается, когда издохнет. Нихуя. Бакуго вынужден выйти победителем — дело вовсе не в его ебаных принципах. Дело в одном придурке. Холод все еще с Катсуки, холод внутри Катсуки. Бакуго закрывает глаза. Бакуго готов поспорить на отсечение обеих рук — в этот момент он слышит, как кто-то его зовет. Что-то неопределенное, не имеющее голоса, почти беззвучное — похоже на завывание ветра, тянущее: «Кат-су-ки, Кат-су-ки». Откуда в его комнате с закрытыми окнами ветер? Он скребется о щеку, царапает ушную раковину, зарывается в волосы. Бакуго открывает глаза. Бакуго ничего не слышит и не чувствует.