чай с шиповником

      Славка, все еще отдыхающий со своей ненаглядной Сашенькой в Таиланде, конечно же, внимательно послушал весь микстейп друга. Ваня вообще ему самому первому кинул, потому что писалось, сводилось и прочее-прочее-прочее всё без него (кроме одного трека, который писался еще до отлёта в теплые края), тот просто знал, что Фаллен MC не страдает малой продуктивностью, или, как они в шутку это называли, болезнью жида.       Славка все внимательно послушал, остался весьма доволен, а именно над Шиппер-тауном поржал, и скинул лаконичное: «Хуйней страдаешь?»       Да, страдает. Не хуйней, а просто страдает. Возможно, страдает из-за чувств. Ну, сам виноват, что поделать.       Черт его знает, какая оса укусила в зад, но одним прекрасным вечерочком, когда было уж очень скучно, Ваня пересмотрел баттл ака "Историческую хуйню". Поржал с панчей Славика, постарался не пробить себе ладонью лицо на раунде про книгу, а потом зацепился взглядом за дико странно выглядящего лося с прилизанными назад волосами и в очках, которые ему совершенно не шли. Посмеялся и над ним, и над очками. Скользнув взглядом по рукам, понял, что это оксимироновский бэк-мс – Рудбой. Охра, вернее, Рудбой – это задрот-стример-фотограф. Рудбой никакого отношения не имеет к музыке и своему Императору русского рэпа.       Это, кстати, Ваня выяснил, когда обнаружил себя за очередной видюшкой, которая рассказывала истории татуировок этого самого Рудбоя. Он потом много чего еще выяснил. Выяснил, что Рудбой очень смешно горит на своих стримах, которые смотрят от силы человек 80, много на них матерится, загоняется по неону, если судить по фоткам в инстаграмме, любит котов, и сам является тем еще, блядь, котом. За неделю своей "скуки", Светло узнал о своём имперском тёзке больше, чем наверное было нужно. И причем в голове постоянно вертелось что-то вроде вопроса к самому себе: «ебу дал, дядь?» – но почти сталкерство все равно продолжалось, словно против воли.       Забавно было то, что если бы не этот повторный просмотр, мать его, баттла, такой херни бы и не произошло: на самом баттле Ваня следил только за Славой, дабы нормально выкупать все панчи и правильно поддерживать, по толпе он взглядом вообще почти не бегал, разве что к своим иногда поворачивался: к Замаю там, например. А сейчас, уже сидя дома в любимом кресле, была возможность поподробнее вглядеться в пришедший народ и рассмотреть и поддержку со стороны Оксанки. Возможностью этой он воспользовался и крепко об этом пожалел буквально через несколько дней.       У всех ведь такое бывает, когда с утра просыпаешься и понимаешь: день заранее не задался. А Ваня проснулся и понял: это не день, это пиздец. Прям кромешный. Точнее, не кромешный, а цветочный, интересно выглядящий, и совершенно отвратительно пахнущий. Смесь запахов приторного шиповника и одновременно мокрой гнили настолько коробила обоняние, что Ваня еле успел доползти до ванной. Вывернуло его целой ебаной клумбой, которая лезла наружу с такой силой, будто очень активно пыталась вытащить за собой кишечник и легкие.       Ваня ненавидит всё: баттл, Славу, из-за которого этот баттл случился, собственную скуку, которая побудила его этот баттл пересмотреть, заляпанный собственной кровью и ошметками лепестков кафель в ванной, себя и Рудбоя. Рвущийся повидать свет, царапающий стенки горла и раздирающий в кашу язык шиповник ехидно напоминает о том, что Рудбоя он не ненавидит, а очень даже любит. А Ваня все равно считает, что тому самое время сдохнуть и больше никому о себе не напоминать своим улыбчивым ебалом, разукрашенными руками и неоном.       Поэтому, неизвестно еще, чем там Фаллен MC страдает: хуйней или чем другим. Он уже готов сам себе в ебало прописать, изучая взглядом со стороны свои ебнутые попытки привлечь чужое внимание. Ваня просто знает, что блевать цветами и кровью он от этого не перестанет. Он даже не знает, в курсе ли Рудбой всей этой истории: цитирования придурковатых фанфиков, треков-диссов, упоминаний в кулинарном шоу и всего прочего. *       Они сталкиваются на какой-то общей геймерской тусовке, куда Ваня иногда шляется попиздеть с некоторыми знакомыми ребятами за любимую Вов’ку или какой-нибудь Хотс. Вообще, к этому моменту Ване не так хреново: он забывается, когда приезжает Слава, который, застав по приезде кровавый мини-ботанический сад в ванной (это арт-хаус, Слав, я потом уберу), старается друга всячески отвлекать и развлекать. Частично работает, потому что тот хотя бы так агрессивно не сталкерит социальные сети: ему на это времени не дают.       Ваня не знает, почему другой Ваня так спокойно на него реагирует. Он либо вообще не в курсе всей той херни, которую творит Светло в попытках то ли достучаться, то ли самому забыться, либо просто не хочет смешивать в одно задротскую и рэперскую парашу: общаются они вполне здорово. Так получается, что Ваня просто не может удержаться от едкого комментария по поводу того, как же иногда дико Рудбой сливается на своих стримах, ловит удивленный взгляд из-под приподнятых бровей и насмешливое «ну давай, объясни, в чем мой проёб», и потом прерваться в экспрессивных спорах им приходится, только потому, что все мероприятие сворачивается, а Евстигнееву завтра спозаранку отфоткать кого-то надо. Они, кажется, даже договариваются как-нибудь встретиться и обкашлять нетронутые вопросы по поводу, допустим, тех же стримов. А пока Ваня едет домой, дабы обкашливать не вопросы, а собственную ванную.       Он так надеялся, что при личной встрече со своим треклятым тёзкой получится убедить себя в том, что самое время успокоиться. Были надежды на то, что Рудбой окажется ужасно неприятным в общении, каким-нибудь мудаком заносчивым, каких Ваня на дух не переносит, но надежды рушатся так же, как и возможности нормально дышать: тот оказывается в реальной жизни еще приятнее, чем на всяких видосах. И разговор умеет поддержать, и весь такой улыбчивый, с неплохим чувством юмора, внимательный и веселый, с интересом слушающий, блядь, Ваня просто не может найти что-то, за что можно зацепиться и перестать сохнуть. Хоть что-то неприятное. Да даже его ебаные сигареты, которые Ваня уже давно не курит и не хочет, пахнут вкусно, отворачиваться от дыма не хочется, как это происходит обычно. – Ну что, как сходил? – Интересуется Слава, выглядывая из кухни в прихожую, заслышав там шум. Ответом ему служат не самые приятные звуки уже из ванной.       Понимает Карелин, что Ваня сходил отлично, когда придерживает его за плечи, потому что тот содрогается при спазмах мокрого кашля так, что грозится очень неплохо стукнуться челюстью об бортик ванной; когда таскает ему воду чашками, одну за другой, хотя это перестает помогать после второй же; когда, сидя на полу, прижимает Ваньку к себе, чувствуя через промокшую футболку, как у него сильно колотится сердце, и как он тяжело хрипит, будучи не в состоянии нормально продышаться. – Давай я этого уебка к тебе за шкирку притащу, чтоб ты не мучился, – обеспокоенно приговаривает Славик, усаживая замотанного в какой-то плед друга на табуретку и ставя чайник на плиту, – с чем будешь чай? – С шиповником, блядь, – огрызается осипшим голосом Ваня, подбирая колени к подбородку и игнорируя первую часть фразы. Какой смысл кого-то куда-то тащить, если эти цветы его отпустят только при по-настоящему взаимных чувствах? Он понимает, конечно, Славу, потому что у того фактически на руках друг умирает, а сделать ничего нельзя, – у них даже нет толком и денег на ту самую страшную операцию, после которой ты не человек, а бесчувственный (зато живой) камень, – но и очень не хочет чувствовать к себе жалость. Это, наверное, последнее, что ему сейчас нужно. *       Предложение поехать в бар Ване понравилось. Предложение поехать конкретно в семнашкку – отнюдь нет. Не потому что он настолько не любил этот бар, бар вполне неплохой, если опустить деталь с постоянным наплывом фан-школоты, которой по гробовую доску необходима фотография с вывеской на фоне кирпичной стены, или с такими же цифрами, как на вывеске, на фоне такой же кирпичной стены, но уже внутри, если пустят. Но пришли они сюда со Славой в самый неудачный, блядь, момент: тут намечался активный отдых в конце трудной (у кого-то) недели, и тут был блядский Рудбой. Он ещё и улыбнулся приветливо, кивнув, собака такая.       Ваня кисло улыбнулся в ответ, подавив в себе спазм кашля, и выдохнув не менее кислому Славику "пошли уж, раз приперлись", тащит того за собой в сторону барной стойки. Хочется надраться как в последний раз, потому что Светло уже не помнит, когда его в последний раз тошнило не из-за сраных цветов, а из-за того, что он просто перебрал, намешав в себе кучу разного пойла. Он даже скучает по этому, как бы странно это ни звучало.       Пьяный Ваня Светло – самый главный враг трезвого Вани Светло, потому что, успев накидаться, они со Славой, почти подумав о последствиях, каким-то образом втиснулись в компанию, в которой сидел Ваня «тебе-не-надоело-на-него-пялить-влюбленными-глазами» Рудбой. Ну, как втиснулись, Вани, вспомнив данное друг другу обещание, снова пиздели про игры, Слава скучающе лакал пиво, сидя рядом. – Да ты такой умный сидишь тут, – спустя какое-то время препирательств Евстигнеев фыркает, откидываясь на спинку диванчика, – зарубимся как-нибудь, вот и посмотрим, имеешь ли ты право меня учить. – Да я тебя выебу, – и бровью не поведя, заявляет Фаллен, отпивая из своего стакана еще немного, словно подкрепляя тем свою уверенность в словах, – из тебя геймер такой же, как и рэпер, – кривит губы в ухмылке, пренебрежительно встряхивая руками, – такое себе. – Скажи еще, что на баттле можешь меня выебать, со своими-то панчами про туалетных шнырей и воплями о том, чтобы рэпер Охра пошел нахуй, – под этим хитро прищуренным взглядом у Вани начинают полыхать уши. *       Ваня не кашляет цветами. Ваня нещадно ими давится, выпуская из глотки целые бутоны и ошмётки колючего стебля, который так болезненно раздирает стенки горла. Иногда ему кажется, что он сейчас начнет плеваться еще и собственным мясом. Под дверью ванной белугой воет Гриша, скребясь и пытаясь пробраться внутрь для оказания моральной поддержки, но Светло очень не хочет, чтобы тут отирался еще и кошак: запачкается ещё или свернёт что-нибудь. Слава съехал еще до отъезда в Таиланд, хоть и часто наведывался к другу, но сейчас в квартире никого нет. Может, оно и к лучшему, конечно, но вдруг Ваня просто загнётся тут?       Понимая, что его чуть отпустило, он привстает, держась ослабевшими руками за бортик ванной. Смотрит сначала на выблеванный внутренний мир, плавающий в луже крови, потом на себя в зеркало, и одинаково кривится: может, нежно-розовые лепестки, заляпанные темно-алой жижей, и могут показаться кому-то эстетичной картиной, но Ваня на это уже смотреть не может. Ровно как и на свое отражение: осунувшийся, бледный, с заострившимися чертами лица и нездоровым блеском в глазах, он кажется сам себе непозволительно жалким и отвратительно беспомощным.       Бесится с того, что не может контролировать то, что происходит у него внутри, причем что физически, что морально, как и бесится с сообщения, уведомлением о котором пиликает телефон где-то через полчаса: «Доброе утро. Мои поздравления, я, этого не помня, вчера ночью уломал Тимарцева на баттл. Готовься, хуле :)» *       Постепенно близящийся баттл в Ване будит совершенно разнообразные чувства, которые начинают свою градацию с точки "счастливой ненависти" и заканчиваются на "кромешной ненависти". Непонятно откуда взявшийся восторг заставляет его думать о том, что этот чертов баттл может что-то изменить. Может, ему станет полегче, если под маскировкой панчей, подколов и подъебов, (все это обязательно должно быть приправлено агрессией), – он частично выскажет Рудбою в лицо весь тот пиздец, который сейчас варится у него внутри.       Вообще-то мелькают мысли, что не стоит быть таким оптимистичным в подобной ситуации: вариант того, что предмет воздыхания обозлится, оборвет все нитки общения, которого и так почти нет, а Ваня просто одним прекрасным утром не проснется, потому что шипы безжалостного растения повредят какой-нибудь жизненно важный орган - этот вариант кажется ему более реалистичным. Но надежда умирает последней, и Ваня все еще уверен, что баттл что-то изменит.       Текст на Охру пишется легко. Слишком легко. Совершенно не сложно придумать что-то такое, что может задеть человека, когда ты этого человека недавно изучил, кажется, более досконально, чем что бы то ни было. Ване вообще кажется, что он никого так хорошо не знал в своей жизни, даже самого себя. Он по-любому мог бы найти в интернете про себя что-то такое, что могло бы его удивить. А в случае со своим тёзкой такое уже не сработает. *       Обычно трансляции Ваня запускает в трех случаях: реально надо рассказать что-то важное (такое бывает довольно редко), ему необходимо отвлечься и развеяться, или же просто становится слишком скучно. Сейчас же выходу в прямой эфир способствует то, что Славик грозится вырубить другу интернет, если тот не перестанет даже уже с практически дописанным текстом сталкерить по социальным сетям за своим будущим оппонентом. – Я тебя, блядь, вырублю, – огрызается тогда Ваня, но угрозам верит и Рудбоя с его фотками в неоне, в татуировках и в котах не трогает, вполне понимая, что сам себе хуже делает, занимаясь всей этой хуйней.       На трансляции всё как всегда: ничего сильно не меняется от одной к другой, даже вопросы очень часто повторяются. Фаллен старается отвечать на все, иногда прерываясь на то, чтобы начать молоть несусветную веселую ерунду или напевать себе что-то под нос. Многим это нравится, а даже если бы не нравилось, Ваня в рот их ебал - это его трансляция, что хочет, то и делает. «У тебя реально будет баттл с Охрой?»       Светло ухмыляется, читая этот вопрос, хотя внутри возникает заинтересованность: каким образом информация уже об этом просочилась в интернет и дошла до фанбазы? Хотя, если очень поднапрячь мозг и вспомнить тот знаменательный вечер, можно понять, как: в баре они тогда сидели не одни и вели себя отнюдь не тихо. К тому же еще надо знать, при каких именно обстоятельствах Евстигнеев разговаривал с Ресторатором, прежде чем обрадовать своего тёзку сообщением о том, что баттл будет. – Да я его выебу, он же эмси никакой, – откидывается на спинку излюбленного кресла, с усмешкой наблюдая за тем, как резко возрастает активность в комментариях, и все наперебой начинают интересоваться датой, местом проведения и тем, как эти двое вообще до этого дошли. Но отвечать продолжает на вопросы, которые этого события не касаются, чем только больше интерес смотрящих подогревает. – Камон, ребят, сами посудите, какой соперник может выйти из человека, который шипит в микрофон на подпевках у Оксаны, да по сцене скачет как горный козлик. У него и своего творчества-то нет, про баттловый опыт я лучше промолчу. «Вот и промолчи, чтобы после поражения тебе эти выебоны в мою сторону поменьше припоминали. (:»       Ваня смотрит на никнейм отправителя комментария и еле-еле сдерживает доходящий до мокрой хрипоты кашель с последующим выражением нежного внутреннего мира. Ебучий Рудбой, оказывается, уже какое-то время смотрит трансляцию, пока он тут сидит и распинается о будущей победе. Светло натягивает фирменную всратую улыбочку и показывает телефону средний палец, пока в комментариях разворачивается уже какая-то вакханалия, потому что кто-то начинает активно поддерживать его, кто-то всё не может поверить, что это правда, а кто-то с весельем приветствует «имперского тёзку» на чужой территории.       Больше никаких признаков жизни неожиданный гость трансляции не подаёт, поэтому Ваня немного успокаивается, возвращаясь к чтению комментариев, большая часть которых теперь, так или иначе, касается предстоящего словесного поединка. Их он старательно игнорирует, кратко объяснив это тем, что «неинтересно будет, если я вам сейчас все расскажу». Затем в кадр попадает меланхоличная мордочка Гриши, который всем своим видом очень правдоподобно показывает, насколько ему неинтересна вся эта людская суета, зевая и потягиваясь, уже перебравшись на коленки к хозяину, пока зрители активно умиляются.       Уже после того, как трансляция заканчивается, а Ваня переключается на то, чтобы нашаманить себе какой-никакой ужин, хотя из-за постоянно лезущих наружу цветов аппетит у него, последнее время, просто ни к черту, телефон оповещает своего владельца о новом сообщении. Запихивая вчерашние остатки пиццы в микроволновку, он берет гаджет в руки, бегая глазами по тексту сообщения, и снова чувствует, что уши, а скорее всего, и щёки предательски начинают гореть. «Кот просто охуенный. А ты зазнавайся поменьше. Будет забавно, если я тебя все-таки сделаю.» «ДЯДЬ, Я УВЕРЕН, МОЙ ФАК СКРИНИЛИ, МОГУ ПОПРОСИТЬ, ЧТОБЫ ТЕБЕ СКИНУЛИ» – пальцы, на самом деле, слушаются хуёво, что Фаллена невероятно бесит. Появляются ощущения, что он просто какая-то малолетняя школьница, которую начинает бить мандраж от того, что ей написал симпатичный парень.       Пицца остаётся до глубокого вечера нетронутой, потому что спасибо Рудбою, Ваня довольно долгое время занят не совсем тем, чем бы хотелось быть занятым. Заехавший на вечерний чай Слава застаёт корчащегося от спазмов кашля хозяина квартиры на полу ванной комнаты, которая в последние две-три недели влажную уборку терпит почти ежедневно, если не по нескольку раз на дню. – Ты опять? – Недовольно интересуется Карелин, дотащив бледного Ваню, которого после тошноты бьет крупный озноб, до кровати и укутав в валяющийся на ней же плед, – я скорее ему интернет вырублю, чем тебе, – Светло отчаянно качает головой, облизывая сухие и изодранные губы. – Он просто на трансляцию мою заходил. А еще сказал, что Гришенька классный, – с кривой улыбкой, которая выглядит чересчур болезненно слушает всё, что друг думает об «этом сраном фотографе» и отправляет его на кухню за чаем, великодушно отдавая ему свою пиццу. * В семнашке душно и довольно людно, хотя Ваня мало кого знает. Он особо и не разглядывает пришедший народ, больше затравленно повторяет губами какие-то отрывки текста и морально готовится к тому, что ему будет хреново. А ему будет хреново, в этом сомнений нет от слова совсем. – Да ты его разъебешь, как нехуй делать, – бодрым голосом хорохорится Славка, который уже достал пару стаканчиков пива и один впихнул Ване, – это же бэк-мс Окси, не загоняйся ты так, – Фаллен криво улыбается, но от пива отказывается.       Сказать, конечно, легко: «не загоняйся». По поводу текста Ваня и не загоняется, ведь в тексте он уверен и считает, что если оппоненту никто не гострайтил, он действительно сделает его на раз-два. Но вот мысли о том, что во время всего баттла ему необходимо будет себя контролировать, сдерживать рвущийся из глотки шиповник и держать максимальную дистанцию подальше от тёзки, гнетут. Привычно расслабиться вряд ли выйдет.       Текст у Рудбоя и правда никудышный. Он, явно уподобившись тому, чьей тенью его привыкли считать, своего соперника практически не изучил, затронув лишь поверхностно, говоря про то, что и так все знают, и Ваня сейчас понимает Карелина: и правда довольно обидно, что противник даже не попытался копнуть поглубже, чтобы сделать свое выступление интереснее и агрессивнее. Толпа куда более шумно и энергично реагирует на панчи Фаллена, он все чаще слышит выкрики со своей стороны поддержки о том, что рэпер Охра явно пошёл на один конкретный хуй, - это вызывает улыбку. Но, как говорится, в бочке мёда не без дегтя.       Евстигнеев, явно оскорбившись шуткой про половые связи с известным всем строителем Империи, делает довольно резкий шаг в сторону Вани, и тот машинально шарахается назад, явно испугавшись тактильного контакта и чуть не навернувшись на руки стоящим позади Славе и Замаю. Последний, в свою очередь, активно удерживает Славу от того, чтобы он сделал такой же резкий шаг (скорее всего, еще и с продолжением) в сторону Рудбоя. Еще не хватало устроить ремейк на баттл Лил Дика и Сявы.       Зато конец вытаскивает баттл из всех косяков, которые немного портили атмосферу происходящего. Завершающий раунд остается за Фалленом, потому что по жеребьевке начинал его противник, и он уже даже забывает про раздраженное горло, переходя на агрессивную быструю читку. – И в завершение я могу сказать одно, – он ухмыляется, набирая в легкие побольше воздуха, как это только возможно, видит, как тёзка отзеркаливает эту ухмылку, явно понимая, что ему сейчас скажут. Последнюю фразу они орут в унисон, – ПОШЁЛ НАХУЙ, РЭПЕР ОХРА, – толпа начинает голосить, подхватывая эти слова и начиная их скандировать, а Ваня чуть ли не впервые за вечер искренне улыбается, сквозь темные очки глядя на оппонента. И он даже не ожидаемой победе рад (судей не было, но тут и так все понятно), внутри просто тлеющими угольками вспыхивает надежда на то, что теперь хоть что-нибудь, но обязательно изменится. А ладонь начинает полыхать фантомной болью после рукопожатия. *       Ваня кое-как доходит до туалета, закрывая за собой поплотнее дверь, и надеется, что сюда сейчас никто не сунется. На негнущихся ногах подходит к раковине, долго плещет в лицо ледяной водой, пытаясь хоть как-то отрезвить мысли, а потом пялится на свое отражение в зеркале: раскрасневшийся и чуть растрепанный, он выглядит сейчас почти здоровым. Перед глазами все еще Рудбой, который во время своего второго раунда стоял так близко, что если бы Ваня наклонился вперед, обязательно черкнул бы носом по чужой груди, а рука и собственное плечо, по которому его ободряюще похлопали со словами «согласен, выебал», все еще жгутся, словно на Ваню клеймо раскаленным железом поставили. Но единственное клеймо, которое на нем сейчас стоит, - это клеймо влюбленного долбаеба, не более.       Открывая вслепую первую попавшуюся кабинку, Фаллен больно падает на коленки и до побелевших костяшек вцепляется в ободок унитаза. До этого он считал, что лезущие изо рта лепестки и целые бутоны, которые очень редко сопровождаются колючими листочками и кусками стебля, - это очень болезненно и крайне труднопереносимо. Теперь же ему очень хочется, чтобы все было так, как раньше, потому что вытаскивать из себя практически полноценное растение, захлебываясь надрывным кашлем, кровью и собственными слезами, которые текут по щекам непроизвольно из-за сильной боли, ему нравится намного меньше.       Тем, что с ним сейчас происходит, Ваня напоминает себе сейчас сцену из культового фильма «Звонок», где героиня перед раковиной тащит у себя из горла клок длинных волос, только здесь он, скрючившись в три погибели на полу, тащит из себя колючий стебель, еле сдерживаясь от того, чтобы не заорать в голос.       Хлопает дверь. Светло замирает, утирая рукавом толстовки струйку крови с подбородка, параллельно выкидывая ебаный шиповник в унитаз. За дверцей кабинки шумит вода, в то время как он прислоняется спиной к стенке, хрипло пытаясь продышаться и вытереть мокрое от слез и пота лицо. – «Только бы съебались побыстрее», – мелькает в мыслях Вани, прежде чем его скручивает очередной приступ кашля с надрывом и присвистом, он даже остановить его не может никак: шиповник лезет и лезет, словно ему крайне интересен интерьер туалетной кабинки бара «1703». Шум воды затихает, а Ванин кашель нет и теперь он разносится противной акустикой по всему помещению (либо это у Фаллена уже в ушах звенит). – Там все в порядке? Помощь не нужна? – Ваня холодеет. Он все еще искренне надеется, что в этом ебучем баре есть еще один человек, голос которого просто очень похож на тот самый, до боли знакомый. – Всё хо… – приходится прерваться, потому что шиповник не считает, что все хорошо, – всё хорошо. Не нужна. – Вань, это ты что ли? – Ну заебись. С той стороны обеспокоенно дергают ручку дверцы. – Я перебрал просто, забей дядь, – врёт и не краснеет, кусая изнутри щёку и надеется, что этот сердобольный все-таки свалит поскорее. – Ты не пил, – надежды, Вани, видимо, никогда не оправдываются, особенно в отношении Рудбоя. – Ты, блядь, следил за мной что ли? – Обозлился Светло. В какой-то момент он просто не успевает отвернуться в сторону унитаза, чтобы выкашлять туда свою влюбленность, и несколько капель крови отлетают в сторону дверцы, попадая в щель и под ней. Пока у Вани мутнееет в глазах, он словно сквозь вату слышит охуевшее о шока: «это что, кровь?» и звук слетевшей с крепления щеколды от сильного рывка. *       Слава сидел на полу, прижимая к себе обмякшего Ваньку, пытаясь его привести в чувство, косился на стоящего в паре метрах Рудбоя и думал, что в нем Светло так зацепило.       Он считал его малость тормознутным еще с давнего времени: наблюдал за кусками стримов, когда бывал у Вани по вторникам в гостях. Собственно, сам Ваня иногда так комментировал какие-то ну совсем глупые проебы своего объекта воздыхания, что Слава со смеху умирал. Но тупить в играх под ночь, когда ты, возможно, уставший и сонный – это одно, а зависать, когда тебя в панике просят вызвать скорую – совсем другое. Слава думал, что если этот подпевала Оксимирона не отомрёт в течение еще минуты, он ему въебет, от души так, чтобы мысли прояснились, и он начал действовать. – Когда скорая будет? – На мгновение осевший от волнения голос в мертвенной тишине отдался очень неприятной акустикой, и Слава даже непроизвольно сморщился. Выжидающе посмотрел на Евстигнеева, который до сих пор находился в каком-то подобии транса, словно не отошёл от шока, все еще не понимая, почему он так спокойно сидит и общается с ним. Наверное, из-за Фаллена. – Сказали, минут через пятнадцать. При хорошем раскладе, – Слава снова сморщился, понимая, что «хороший расклад» надо воспринимать как «сказочный расклад»,потому что ни через какие пятнадцать минут врачей тут не будет.       Он, честно говоря, даже не знал, что ему делать с валяющимся, будто безжизненным телом у него на руках. Как приводить в сознание человека, который за последние полчаса потерял крови явно больше, чем предусмотрено организмом, он не очень понимал. Идти в основное помещение и орать о том, что у него тут друг в отключке из-за того, что он влюблен в одного уебана и кашляет кровью как ненормальный, тоже было как-то неудобно. Вряд ли там найдется целое подразделение врачей, которые хорошо разбираются в «цветочной болезни» – медицинского названия он тоже не знал.       Выглядел Ваня отвратительно: бледный, осунувшийся настолько, словно он только что из Освенцима сбежал, с обметанными белыми губами, на которых запеклась кровь, ужасно горячий и мокрый как мышь. При взгляде на него пробирала дрожь, скатывающаяся куда-то в горло ужасно противным комком, от горечи которого, казалось, даже глаза слезились.       Когда Евстигнеев его буквально из разговора выдернул, перепуганный, но хотя бы понимающий, что надо быть потише, максимально серьезно сказав, что Ваня потерял сознание, и у него изо рта кровь идёт, Слава почувствовал, как у него что-то внутри ухнуло неприятно. Словно он вдруг провалился в невесомость и начал падать, при этом чувствуя под ногами землю. Этого он и боялся столько времени. Боялся, что все сильно ухудшится, что морально, что физически. И ведь не сделаешь нихуя. – Что с ним? – Сердце пропускает один удар, и Карелин еле сдерживается от того, чтобы оставить на секунду Ваню, подойти к другому Ване и хорошенько вмазать ему по носу (желательно вообще сломать). В голосе сквозит не то что равнодушие, скорее, отстранённость, но сейчас, в такой ситуации Слава это воспринимает как то, что Рудбою плевать на Ваню. Прям совсем. – Про цветочную болезнь слышал? – Рудбой удивленно приподнимает брови и кивает, с чуть большим интересом разглядывая собственного тёзку. Слава почти скрипит зубами. Ванечка что, экспонат музейный что ли, чтоб так его разглядывать? Он понимает, конечно, что никто ничего сделать сейчас не может, но это забитое нечто с разноцветными волосами и в бесформенной одежде, как у Вани, его бесит. – Так сильно к девчонке прикипел? – Ты девчонка, Рудбой. Интересно, как сильно бы разозлился Фаллен, если бы Слава сказал это вслух? – Не твоё дело. Вообще-то очень даже твое, – тот отворачивается, поджав губы и еще раз холодно скользнув взглядом по Ване. Обиделся, блядь, посмотрите на него! Славе кто-нибудь обязательно должен вручить медаль за героический самоконтроль. Скорую они дожидаются в последующем молчании. ***       Ваню очень внезапно начали раздражать люди, легкомысленно относящиеся к этой «цветочной болезни» и считающие ее чем-то не особо серьёзным. Они, этой болезнью никогда не страдавшие, считали ее чем-то красивым, лиричным и очень нежным. Ваня бы с удовольствием этим людям протащил колючий стебель шиповника по пищеводу и понаблюдал, как они захлебываются кровью, слезами и просто тихим ужасом от того, что сделать ничего нельзя с этой ситуацией, а потом тоже бы сказал им в лицо, что эта болезнь – олицетворение нежных чувств и романтичности.       За несколько дней до баттла, наблюдая очередной кровавый артхаус в Ванькиной ванной, Слава устроил творцу беседу, хотя и сам понимал, что в конце её будет послан в далёкие дали. Выхода из этой ситуации он видел только два: либо «ехать к сраному Рудбою и плевать шиповник прямо ему в ебало, чтобы тот им подавился», либо начинать собирать деньги на операцию. Второй вариант был прокомментирован раньше первого, причем, чуть ли не с воплями. Выскребать себе почти все внутренности от душащих корней растения, чтобы остаться живым, но больше не иметь возможности к кому-либо испытывать романтические чувства? Нет, Ваня к такому не готов. Ему не зашкварно было, сидя на своей маленькой кухне с чашкой чая в руках, тараторить про то, что он боится. Боится остаться бесчувственной холодной глыбой.       Если так посидеть и поразмышлять, для чего у Фаллена было достаточно много времени, когда шиповник лез наружу и не давал спать, он вообще, получается, только и жил в страхе. В страхе смерти, страхе операции и страхе раскрыть себя со своими дурацкими чувствами. С тем, что он испытывает эти самые чувства к парню, к тому же к парню, окружение которого он так старательно хуесосит, пришлось смириться довольно быстро. Он заметил такую фишку: когда первые дни он не принимал того, что умудрился влюбиться в этого трижды проклятого Евстигнеева, представитель растительного мира, живший под ребрами, лез из глотки особо старательно, словно пытаясь специально доказать, мол, да, вот такой вот ты, Ваня Светло, который влюбился в Ваню Евстигнеева, и если будешь это отрицать, то задохнешься нахуй.       Сейчас времени посидеть и поразмышлять было ещё больше, потому что Ваню всё ещё не выписали из больницы, хотя он даже не понимал, чем и как его лечат. А главное, от чего. От влюбленности? От чувств? Ему просто оборвали все средства коммуникации, оставив только возможность позвонить самым близким людям и книжку на тумбочке, собственно, вот основной принцип лечения.       К нему несколько раз за эти четыре дня заходил врач, проводя с подопечным минут по десять. Первый раз просидел дольше, расспрашивая про сами цветы, про то, как долго парень ими давится и миллион других подробностей, не обращая внимания на то, что Ваня старался отвечать как можно более односложно и сухо, чтобы от него поскорее отстали. Но сегодняшний день предвещал много сюрпризов. Началось все с того, что врач зашел не для того, чтобы снова докучать вопросами, а лишь вежливо поинтересовался, не против ли Ваня, чтобы к нему зашел посетитель. – Я же говорил, что не стоит спрашивать разрешения, Слава тут хоть поселиться может, мне только комфортнее будет, – Ваня отзеркалил натянутую вежливую улыбку, но когда услышал, что это не Слава, настороженно взглянул на мужчину: свои бы предупредили по телефону, что придут. Собственно, как раз-таки Слава и предупредил, что сегодня зайдет днем, и его Светло ждал. А больше никого не ждал.       Опасения подтвердились, когда в палату, явно чувствуя себя не в своей тарелке, зашел Рудбой. Ваня дернулся, чтобы встать с кресла, но тот лишь всплеснул руками, обеспокоенно выдав «сиди-сиди», потоптался на пороге и двинулся в сторону тёзки. Присел напротив, закусив изнутри щёку и взглянув на Ваню, который напряженно молчал. Сдерживал проснувшийся шиповник, который немного успокоился за эти несколько дней пребывания в информационном вакууме без лица Рудбоя. Если гора не идёт к Магомету, то Магомет идёт к горе, а если Ваня Светло очень давно не видел Ваню Евстигнеева, то Ваня Евстигнеев придёт показаться самостоятельно. – Как ты себя чувствуешь? – Спрашивает неуверенно, словно уже жалеет, что пришёл. Ваня вот тоже жалеет, что он пришел. Жалеет и радуется одновременно. – Теперь хуёво. Уже лучше, – Фаллен криво улыбается, разглядывая посетителя чересчур жадно, потому что эти пять дней были ебаной пыткой. – Я так испугался за тебя тогда, – ещё бы капелька, и Ваня обязательно бы кашлянул цветами прямо на Рудбоя, – поэтому решил,что надо прийти тебя проведать. – Я это ценю, – ещё одна кривая улыбка. Только бы не кашлять. – Не думал, что делать с этим дальше? – Ваня и сам себе слишком часто задает этот вопрос, но сейчас лишь отрицательно качает головой. – Я ведь ничем не могу помочь, да? – А вот и она. Капелька. Сердобольный, блядь, нашёлся.       Ваня заходится кашлем, сначала тихим и сухим, только немного раздражающим горло, а потом чувствует, что глотку снова режут шипы стебля. Его скручивает очередным спазмом, сильным, громким и надрывным. Светло передергивает так, что он чуть не сползает с кресла, на котором сидит, судорожно вцепившись одной рукой в подлокотник, а второй в собственную шею. Он жмурится и нервно дышит, ощущая как ебаный шиповник вскрывает только-только затянувшиеся ранки внутри.       Рудбой подрывается со своего места, сначала кидаясь к тёзке и хватая его за плечи, кажется, что-то говоря, но от физического контакта колючее растение лезет наружу с удвоенной силой, и Ваня сползает на пол, пачкая чистый белый линолеум багрово-алой жидкостью, которая перебивается заляпанными лепестками и листиками.       Каким-то образом тут оказывается Слава, который со всей злостью в голосе приказывает перепуганному Рудбою ждать в коридоре и «съебаться уже поскорее из палаты нахуй». Рядом оказываются врачи и крикливая медсестра, а у Вани все перед глазами смешивается, единственное, что он понимает отчетливо, – с ним творится полный пиздец. Остальное тонет в размытой вате и приглушенности, словно сквозь толщу воды. * – Нахуя ты пришел? – Ни привет, ни как дела. Славе на это похуй. Ваня теряется от этого вида, которым Карелин ясно показывает, что сейчас ему уже ничего не мешает засветить Рудбою в глаз, от голоса, в котором ясно слышится холодная сталь. Голос такой же ледяной, как погода, Ваня даже ежится. Хотя, это, может быть, из-за того, что они вышли на главное крыльцо, чтобы своими беседами не мешать никому в помещении. – Я переживал за него. Думал, что как-то неправильно вот так вот его кинуть, – отвечает чересчур растерянно, словно и сам уже не знает, а нахуя он, собственно, пришёл. – Ну, молодец, попереживал. Ему только получше, блядь, стало, – Ваня щурится, поднимая непонимающий взгляд, который Славу тоже бесит. Самое время задуматься, а что его в Евстигнееве НЕ бесит. – Хули ты вылупился? По тебе он сохнет, понятно? Так хуево ему уже больше месяца, сдохнуть он может, понимаешь? – Слава злобно сплёвывает куда-то в сторону, тоже щурится, только не растерянно, а, скорее, разъяренно. Делает шаг к своему вынужденному собеседнику, из-за чего тот машинально делает шаг назад. – Просто, блядь, не появляйся тут. Дай ему поправиться. Хотя бы немного. Пожалуйста.       Последнее слово он словно отчаянно выплевывает, разворачивается, и уходит обратно в здание больницы, оставляя Рудбоя в компании самого себя, своих мыслей и скуренной на нервах за один вечер пачки сигарет.