чай с шиповником

      Какой был смысл в этом пребывании в больнице, который длился около полутора недель, Ваня так до конца и не понял. Он это называл не лечением, а, скорее, принудительным изолированием от всего окружающего мира. Изолированием с довольно приятным персоналом и в весьма комфортной палате, куда пускали только конкретных лиц, особенно после инцидента с Рудбоем. Постоянная видимость заботы и заинтересованности в пациенте, которая медленно рвалась, грозясь разойтись по швам в точности так же, как фальшивая улыбка главного врача, очень давила на мозг, и Ваня не ощущал себя в безопасном месте, где люди способны привести его здоровье в порядок.       Но к нему довольно часто приходил Слава, иногда притаскивая с собой свою Сашу, они оба старались убедить Ваню в том, что нахождение в больнице сейчас необходимо. Один раз Карелин умудрился протащить с собой Гришу, и хоть это вызвало чуть ли не скандал мирового масштаба и большое веселье у «больного». Ваня понял, что он очень скучает по нормальной жизни. По ебаназии, которую они со Славой давно не творили, по трансляциям в Инстаграммчике, по Грише, по твиттеру, который уже столько времени пустовал без его твитов, неизменно написанных капслоком и содержащими какой-то несусветный веселый бред, понятный ему одному.       Но нормальная жизнь и Рудбой не складывались. Нормальная жизнь складывалась со всем описанным выше, а Рудбой исключительно с шиповником, разодранным в кровь горлом, постоянной рефлексией и страданиями. Сейчас, глядя на себя из прошлого, из событий двухнедельной давности, Ваня кривился: казалось, что он за месяц прогрессировал в какую-то ебнутую на всю голову яндере, которая знает все о своем объекте влюбленности до каждой мелочи, любит до одержимости, и ее начинает ломать, когда она долгое время его не видит. Собственно, отчасти так и было.       Ваня никогда не верил в чувства на расстоянии и без возможности контактировать, про отношения на расстоянии вообще говорить ничего не стоило, поэтому этот странноватый способ «лечения» только подтвердил его убеждения.       Первые несколько дней после того, как он очнулся в этой палате, его состояние действительно можно было описать одним ёмким словом «ломка». Просыпаться с утра, брести на кухню заваривать себе чай, параллельно листая ленты социальных сетей в надежде обнаружить какую-то новую фотографию, твит или новость, связанную с Евстигнеевым, настолько вошло в привычку, что резко остаться без этого оказалось очень сложно. Ваня делал это, несмотря на то, что шиповник обычно просыпался вместе со своим хозяином и, по внутренним ощущениям, очень активно делал зарядку.       А сейчас вдруг проснуться в незнакомом месте, кристальная белоснежность которого резала глаза, не нащупать под рукой телефон и понять, что никакой чай себе заварить не удастся – это сильно выбивало из колеи. Первые три дня он бездельно слонялся по палате, стеклянным взглядом пытался читать книгу, хотя ничего из прочитанного он не понял (мысли другим были заняты), или попросту больше спал.       А потом немного отпустило. И книга стала интереснее, и Славу начали пускать, который, если дали бы возможность, приходил бы рано утром и уходил бы поздно вечером, и медсестра оказалась приятным собеседником. Ваня абсолютно ничего не знал про свою болезнь за исключением того, что однажды она может его убить, поэтому не противился методам лечения, которые, на удивление, частично даже работали. Критикуешь – предлагай, а предложить было нечего, вот и приходилось сидеть и смирно следовать указаниям. Указаний было немного: есть нормально, спать нормально, побольше отвлекаться на всякие книги, музыку (главное, которая не касается Рудбоя) и фильмы, да процедуры делать, чтобы горло быстрее зажило. Жаловаться не приходилось.       Приходилось только задаваться вопросом: а что будет, когда его выпишут? Ваня же не сможет оставаться в этом постоянном комфортном вакууме, через который до него не долетает информация о существовании имперского тёзки, не сможет все время мило болтать с медсестрой и делать процедуры для лечения горла.       Чувства не проходят, когда ты не видишь и не слышишь человека, в которого влюблен, они просто притупляются, словно засыпают. Но и просыпаются они даже легче, чем засыпают. Все было до горькой боли просто: эта хуйня не лечилась. Только если путём операции, а Ваня был категорически против того, чтобы ему вспарывали грудную клетку и доставали злоебучее растение, а вместе с ним и возможность любить в целом.       Видимо, в этой комфортной атмосфере его держали до того момента, пока постепенно заживет горло, и немного придут в норму нервы. И так до следующего пиздецового срыва, до следующего превращения стенок глотки в кровавое месиво, в котором захлебнуться проще, чем не умеющему плавать ребенку в шторм. Если так все будет продолжаться дальше, Ваня станет постоянным посетителем больниц с завидной регулярностью – понимать подобное было неприятно и страшно. Так жить не хотелось. *       Первую неделю после выписки Ваня провёл отлично: общался с фанбазой, которая не успела разве что похоронить его, общался с друзьями, по которым очень соскучился за это время, тискался с Гришей, пытался что-то писать, сходил на один довольно интересный для самого себя баттл. Постепенно наверстал упущенное за те две недели затишья, влился в привычный для себя уклад жизни, даже, следуя указаниям врачей и угрозам Славы, не интересовался Рудбоем.       На самом деле, чувствовать относительно постоянную возможность нормально дышать, ему нравилось. Смотреть на сонное ебало Евстигнеева в инстаграмм-сторис ему, конечно, тоже нравилось, но дышать было как-то поприкольнее.       Ну еще очень большую роль в таком самоконтроле сыграло то, что Слава, как только Ваня переступил порог дома, с очень серьезным видом заявил, что пропишет его в больнице, если ещё увидит, что тот залипает на тёзку в очередном видео. Звучал он очень убедительно, поэтому пришлось, скрепя сердце и закатив глаза, согласиться и кивнуть. А ещё обязательно вбросить: «каждый дрочит на что хочет», со смехом выслушать истеричный вопль «фу, блядь, ты еще и дрочишь на него» и отправиться на кухню кормить кота. Влюбленность влюбленностью, а сытость Григория Ивановича превыше всего.       Ваня ожидал, что после того, как он «воскреснет» в интернет-пространстве, другой Ваня, тот самый, из-за которого вся история и имеет право на жизнь, как-то проявит себя. Он каким-то неведомым путём умудрился узнать, в какую больницу его положили, прийти в нее, убедить врачей пустить его в палату – такое обычное свидетельствует о том, что человеку, как минимум, не похуй, а, как максимум, он беспокоится. Но было тихо. И спустя пару дней, и неделю, и даже две недели. И речь идет даже не о том, чтобы конкретно Светло написать – Рудбой вообще практически не появлялся в сети, везде было тихо и спокойно, словно Вани Евстигнеева и не было на радарах интернета. И да, Ваня не удержался, и всё-таки разок промониторил все социальные сети на предмет информационного шлейфа существования своего тёзки. И да, в секрете от Славы. Новых истерик не хотелось, а убедить Карелина в том, что Светло уже лучше, он чувствует себя спокойнее, и заблевывать новый ковер в гостиной не будет — было бы довольно проблематично.       Из этого же, кстати, следовал первый вопрос, возникнувший в голове Вани: а нахуя было покупать новый ковер, зная о его болезни и её особенностях, выражающихся в том, что в крови будет все вокруг? *       Объявился Рудбой сильно позже, спустя недели три после ожидаемого момента, причем случайно. Были у Вани подозрения, что по-другому этого бы и не случилось. Получилось так, что они снова столкнулись на геймерской тусовке, только там уже был и алкоголь, и музыка погромче, и разговоры повеселее. Примечательно было то, что они вообще не общались на ней. То есть, совсем.       Ваня пытался через народ как-то пробиться к тому, поболтать, хотя бы просто поздороваться, сказать, что он живой и спросить о чужих делах, но не получалось: то Ваня не мог протиснуться, потому что людей в этот день было реально много, то другой Ваня сам куда-то исчезал из поля зрения, в общем, контактировать не вышло. Евстигнеев ушел намного раньше Светло, умудрившись забыть свой телефон на барной стойке, и повезло ему, что это заметил Ваня, а не кто-то другой. Покопавшись (исключительно ради блага) в забытом телефоне, Фаллен обнаружил второй номер, решив, что, наверное, неплохо бы вернуть телефон хозяину.       Собственно, так они снова и увиделись. Увиделись не сразу, потому что Ваня выяснил, что имперский тёзка не отличается пунктуальностью – он прождал его на холоде сорок блядских минут и был ужасно злой, когда знакомый силуэт высокого лося стал виден на горизонте. – Дядь, ты охуел? Сорок минут, у меня тёлки так на свидания не опаздывали! – Ваня впихнул Рудбою телефон в руки и сразу же спрятал свои в карманы, сердито глядя на растерянного и непунктуального собеседника из-под огромного мягкого шарфа, который спасал нижнюю часть лица от обморожения. – Ты похож на злого хомяка, когда бубнишь что-то из-под шарфа, – план «сделать так, чтобы Ване Рудбою было стыдно за то, что он опоздал» совершенно не сработал, потому что этот самый Ваня Рудбой только лучезарно улыбнулся и поблагодарил за принесённый телефон. – А ты похож на непунктуальное говно, – не остался в долгу Ваня, только уже высунув лицо из шарфа, дабы не давать шуткам развиваться дальше, – и должен мне вкусный горячий кофе, как компенсацию того, что я замерз. – Мог бы зайти в какое-нибудь кафе рядом и дождаться меня там, – пожал плечами Рудбой, но кофе купить согласился, понимая, что действительно заставил человека ждать, и это как-то не круто. Он и себе кофе взял, а Ваня еще стребовал с него хачапури с сыром и думал стребовать еще что-нибудь, но был уже осажен флегматичным «ты ждал меня сорок минут, а не два часа, не охуевай, пожалуйста».       Просидели они в итоге довольно долго, болтая о том-сём, пятом-десятом, пока беседа не свернула в сторону, которая Ване совсем не нравилась. Рудбой заговорил про больницу, про болезнь и его взгляд вдруг стал очень внимательным и напряжённым: он, казалось, смотрел прямо в душу, словно пытаясь углядеть, что там внутри у тёзки творится. – Безответные чувства, дядь. Хуйня та ещё, – как-то без энтузиазма ответил Светло, резко начав проявлять невероятный интерес к интерьеру кафе, ходящих за окном людей и вообще всё, что угодно, кроме сидящего напротив собеседника. Тот чуть не поперхнулся своим кофе, неясно, почему именно, моргнул несколько раз и уставился на Ваню с еще большей заинтересованностью во взгляде, заставляя того прятать лицо за кружкой и хачапури: развивать разговор дальше не хотелось от слова совсем, но выбора, похоже, не давали. – К девочке прикипел? – Ваня кивнул, надеясь, что на этом от него отстанут, но Рудбой как-то криво ухмыльнулся, сцепил руки замком, положил на них подбородок и прищурился. – А расскажи поподробнее. Мне всегда интересно было, каково это. – Влюбись в кого-нибудь так сильно, начни кашлять цветами и узнаешь. Я тебе че, блядь, учебник по биологии, чтобы рассказывать увлекательные истории про устройство организма? – ответил он максимально хмуро, дабы показать, насколько сильно ему не хочется про это говорить, но смотрели на него все так же выжидающе и заинтересованно, поэтому оставалось только тяжело вздохнуть и приняться рассказывать.       И про то, что он девчонку по интернету нашёл, и про то, каким долбоёбом себя ощущал, понимая свои чувства, и про то, как в какой-то момент обнаружил затруднение в дыхании и «ебаный шиповник, чтоб он сука вымер нахуй весь по всей планете» в горле.       Рассказывать было на удивление легко, потому что Рудбой слушал очень заинтересованно, все так же упираясь подбородком в сцепленные руки, буквально внимал каждому слову и не перебивал. Словно понял в какой-то момент, как долго это все копится внутри Вани, как ему нужно хоть кому-то выговориться. Умел слушать, в общем, а таким людям легко рассказывать что угодно. Даже свои собственные внутренние переживания. – Я, на самом деле, не знаю, нахуя тебе все в таких подробностях, – в какой-то момент осекается Ваня, допивая свой кофе в несколько глотков, и прищуриваясь, – но меня очень сильно напрягает то, что ты с таким серьёзным ебалом меня слушаешь.       Рудбой на это только неоднозначно улыбается, мотает головой и просто заводит телегу о том, что ему просто интересно слушать о том, чего он никогда не испытывал (Ваня в обязательном порядке ввернул «ну так испытай, раз так интересно, вот доебался же»), но как-то не верится. Так сильно интересоваться тем, как другой человек разрывает внутренние стенки горла в противное кровавое месиво колючками растения, которое проросло где-то под ребрами – не пиздец ли? *       Расходятся они только вечером. Ваня чувствует непривычную легкость, словно он и не общался только что с объектом своей влюбленности, из-за которой недавно чуть кони не двинул, другой Ваня – ощущение собственной вины, словно это его проёб, что тёзка умудрился в него влюбиться. Сидеть и слушать всё, сказанное Ванечкой, было сложно.       Ужасно хотелось почему-то в какой-то момент прервать его и попросить прощения. Причем не до конца понятно, за что именно: за то, что он всё знает: и про чувства, и про то, что Ваня их, на самом деле, не к какой-то призрачной девчонке испытывает, а к вполне реальному Рудбою, за то, что каким-то образом умудрился в себя его влюбить, или просто за свое существование. Но надо было просто сидеть, слушать и смотреть.       Наблюдать за тем, как у Вани беспокойно бегают глаза, и он то теребит краешек своего шарфа необъятных размеров, то кусает щёку изнутри, то мусолит пальцами бортик картонного стаканчика из-под кофе. За тем, как он вдруг начинает очень энергично жестикулировать, рассказывая то, что его так сильно волнует уже два месяца, а потом резко осекается, сразу же снижая тон и заставляя себя сидеть спокойно. Все это так сильно выдавало его нервозность и беспокойство, что Рудбой невольно улыбался, радуясь тому, что его собеседник слишком концентрируется на том, что говорит, а не на лице сидящего напротив собеседника. *       Весь оставшийся день Рудбоя мучило всё то, что он узнал. На самом деле, его это мучило еще с того момента, как Слава рассказал, что Ваня «болеет» из-за него, но он же не знал подробностей. А сейчас, сидя и слушая прерывающийся от прущих наружу эмоций голос, повествующий про то, как Ване все это время хуёво было, Евстигнеев думал о том, что он чувствует себя ужасно виноватым. Наверное, это было довольно глупо, но поделать он ничего с собой не мог.       Он немного проморгал момент, когда после парочки сигарет руки сами нашли вернувшийся к законному владельцу телефон, потом отыскали определенный контакт и открыли переписку с ним. Вызывало улыбку то, что Ванечка всегда писал капслоком. Даже шутки уже про то, что он у него просто заел, как-то и шутками не казались. «Спасибо за то, что телефон вернул.» «Я ДУМАЛ ТОЛКНУТЬ ЕГО НА ЧЕРНОМ РЫНКЕ» – сообщение в ответ прилетело так быстро, словно на том конце электронного провода ждали начала беседы. Хотя, может быть, так и было. «Я бы тебя тогда на органы толкнул. На тот же рынок.» «АГА КОНЕЧНО. ТЫ БЫ ОПОЗДАЛ НА СОРОК МИНУТ, И КТО-НИБУДЬ СДЕЛАЛ БЫ ЭТО ДО ТЕБЯ» – Рудбой снова невольно расплылся в улыбке. Какая же зараза этот Ваня Светло, который теперь эти проёбанные сорок минут будет до гробовой доски ему припоминать. «Я уже расплатился твоим кофе и хачапури, завали уже.» «А Я ТЕБЕ ПРО БЛЕВОТНЮ ЦВЕТАМИ РАССКАЗАЛ, КАК ЗА ЭТО РАСПЛАЧИВАТЬСЯ БУДЕШЬ?» – мелькнула мысль, что Ваня сам его склонил к тому, что разговор надо перевести в это русло. Потому что Рудбой очень хотел написать, но не знал, как к этому подвести тему беседы. А Ваня справился с этим сам, за что надо отдать ему должное. «Вань, я знаю.» «ЯСЕН ХЕР, Я ТЕБЕ ВСЕ В ПОДРОБНОСТЯХ РАССКАЗАЛ, СКАЖИ СПАСИБО, ЧТО НА НАГЛЯДНОМ ПРИМЕРЕ ОБЪЯСНЯТЬ НЕ СТАЛ» «Я знаю, что болеешь ты не из-за девочки. И знаю, из-за кого ты болеешь на самом деле.» «Слава, да? Пизды получит. Извини, дядь.» – на следующие сообщения Ваня перестал отвечать. И если тут он даже выключил капслок, значит, все не очень хорошо. Евстигнеев пытался звонить. Сначала написал несколько сообщений, последними из которых были что-то по типу «не ответишь сейчас – я позвоню», после этого действительно позвонил, а потом понял, что, возможно, собеседнику там хреново. Причем очень.       И он очень испугался, что Ване снова станет так плохо, что его опять заберут в больницу, и все снова из-за него, из-за Рудбоя. Он думал уже как-то звонить Мирону, чтобы тот дал ему номер Вити СД, а у того в свою очередь выпытывать телефонный номер Славы, хоть он, вроде бы, с Ваней сейчас и не живет. В общем, какими угодно путями, но стало жизненно необходимо выяснить, что там случилось с Фалленом: стоит так сильно волноваться или нет.       Но необходимость выискивать какие-то там номера, вызванивать Мирона и прочее-прочее-прочее, что запланировал Рудбой, почти сразу же отпала: экран телефона показывал, что идёт входящий вызов от Славы. Честно говоря, хозяин телефона в душе не чаял, откуда у него забит в контактной книжке его номер, но это сейчас заботило меньше всего. – Ваня, кажется, сейчас выплюнет все внутренние органы и я не шучу. Он сказал, что ему важно тебя увидеть. Я скину адрес, и только попробуй, сука, не приехать, я из-под земли тебя потом достану, – и снова и ни приветствий, ни прощаний, ни «пожалуйста» от Славы не слышно. Только сухая постановка перед фактом и отсутствие возможности выбора.       Когда телефон пиликает уведомлением о новом сообщении, Рудбой уже одетый, чувствующий пробирающую до затылка дрожь от волнения, стоит в дверях и судорожно набирает на память номер одного знакомого таксиста, который в большинстве случаев срывался и приезжал помочь в срочных ситуациях. Благо, не подвел и сейчас. *       Дверь в квартиру была открыта, тут явно ждали гостей. Одного конкретного гостя, который кинулся в ванную на не самые приятные звуки, по пути вылезая из верхней одежды. Зрелище открывалось взгляду отвратительное: вся ванна была перемазана в темно-алой крови, с которой красивые розовые лепестки создавали режущий глаза контраст. Слава стискивал Ванечку за плечи, чтобы тот не упал, перегнувшись через бортик ванной окончательно. – Хули ты стоишь, – шипит Слава, оборачиваясь на оторопевшего в дверях Евстигнеева. Он отмирает, подходя ближе, усаживаясь на корточки и аккуратно «берет» Ваню из чужих рук, с тихим ужасом ощущая, как сильно того трясет.       На Ване, кажется, можно было бы что-нибудь приготовить, например, пожарить яичницу, потому что еще немного, и от него бы начал валить пар, Рудбой не брался даже навскидку сказать, какая у парня сейчас температура. Его то подкашивало мелкой дрожью, то било крупными судорогами, вся его одежда была насквозь мокрая, по щекам текли слезы, по подбородку – кровь. – Вань, Вань, – начал как в бреду бормотать Евстигнеев, прижимая содрогающееся тело к себе, обхватывая рукой поперек груди и совершенно не обращая внимания на то, что руки и рукава одежды пачкаются в крови, – ты хотел, чтобы я приехал, я тут, тихо, все хорошо, постарайся сдерживать кашель, – он продолжал и дальше говорить-говорить-говорить, чувствуя, как Фаллен пытается концетрироваться на его голосе. Как пытается успокоиться, сжимая руками то бортик ванной, то руки, его обнимающие.       Он не помнит, сколько просидел вот так вот, на полу ванной, стальной хваткой держа Светло в руках, говоря ему на ухо всё, что угодно, лишь бы не затыкаться, слушая, как хрипы постепенно становятся тише и реже, и тот немного приходит в себя. Температура у него всё так же высокая, его так же потряхивает, но уже скорее от количества потерянной крови и выблеванных цветков. Оно, в общем-то, и понятно: тошнило его целыми бутонами, которые тащили за собой темный стебель, своим видом напоминающий безвольно повиснувший хвост дикого животного. Хвост дикого животного, который на удивление не вспорол Ване внутри все, что только можно и нельзя.       В итоге они со Славой вдвоем кое-как его умывают прохладной водой, дотаскивают до кровати, параллельно завернув в три пледа, и Евстигнеев остается сидеть с Ванечкой до тех пор, пока тот не отрубится, перестав давиться кашлем. Сидит он так довольно долго, потому что Фаллен какое-то время лежит с открытыми глазами, давя в себе продолжающиеся уже больше по инерции спазмы кашля, держит Ваню за руку, причем держит так сильно, словно он пытается ее убрать.       На Ваню он не смотрит, но и руку не выпускает, старается глубже дышать, сосредотачиваясь, видимо, исключительно на этом. В конце концов, Рудбой слышит, как дыхание становится размеренным и намного более спокойным, ощущает, как пальцы, сжимающие его ладонь, расслабляются и тяжелеют – Ванечка засыпает. – Как вас вообще дернуло возобновить общение? – Слава утягивает без разрешения сигарету из чужой пачки, закуривая в форточку, и с интересом смотрит на гостя квартиры. Без злобы или ярости, то ли он просто тоже очень вымотался, чтобы опять злиться, то ли просто понимает, что злиться бесполезно. Не исключено, что и то, и другое. – Я телефон на тусовке забыл. Он отдал, – хмуро отчитывается Ваня, тоже закуривая. У форточки места двоим мало, поэтому Карелин открывает окно целиком, сразу начиная ежиться и морщить нос от неприятных ощущений холода. – Ты же понимаешь, что надо что-то делать? – Рудбой бездумно кивает.       Слава уходит спустя часа полтора. Точнее, Евстигнеев его выпроваживает из квартиры, помня про его причитания на тему того, что у него у самого там Саша с высокой температурой и плохо себя чувствует, а тут ещё «этот влюбленный долбаёб, ради которого я сдохнуть готов, но того, что он долбаёб, это не отменяет». Рудбой убеждает его в том, что справится с Ванечкой сам, на крайний случай обязательно вызовет скорую помощь и всё такое. Но в этом надобности нет, потому что Светло спит как убитый и даже дышит более или менее нормально.       Рудбой выкуривает еще сигарету, все еще думая про последний Славин вопрос. Конечно, он понимает, что надо что-то делать. А вот что – не понимает. Совсем. Он как находился в непонятной прострации, когда только узнал от Карелина о том, что Ванечка в него так сильно влюблен, так и находился до сих пор. Думал, что разберётся с этим как-то потом, попозже, и только сейчас понял, что «потом» и «попозже» может не настать: тут человек умирает. И умирает в этот самый момент, времени тут никому никто не даёт, необходимо решать что-то прямо сейчас. А просто не получается. Рождается страх за чужую жизнь, но определенности в самом себе от этого не прибавляется. *       Фаллен, кое-как переставляя ноги и натыкаясь буквально на каждый угол и дверной косяк, выходит на кухню и тут же замирает. Моргает несколько раз подряд, мотает головой, смотрит ещё раз: нет, не кажется, вроде бы, не галлюцинации и не отходняк после пьянки. Человек, из-за которого ему сейчас, собственно, так хуёво, спит на его кухне, уронив голову на подставленные руки.       Он прислоняется плечом к стенке, молча разглядывая спящего тёзку. Расслабленным, не держащим на лице какую-то маску, состоящую из конкретных эмоций, он кажется Ване сейчас ещё более обаятельным и красивым, и он очень боится это сейчас спугнуть – когда еще будет шанс на него вот такого посмотреть? Светло нравится эдакая иллюзия спокойствия, будто бы вся ситуация уже разрешилась. Он ещё поэтому не хочет Рудбоя будить: когда он проснется, будет ребром вставать проблема с чувствами, контактом, шиповником – в общем, со всей хуйней, которая творится уже пару месяцев. Удивительное дело, что за это время так и не посчастливилось задохнуться от особо крупного цветка или слишком длинного куска колючего стебля: некоторые и месяца не выживали, а Ваня вон, третий месяц кашляет цветами и радуется жизни.       Предательски щемит что-то внутри от понимания, что Рудбой приехал посреди ночи сюда, потому что Ване было плохо. Последний не исключает того, что если бы не Слава (а он помнит, каким железным, не терпящим возражений тоном тот приказал Евстигнееву сюда ехать), он бы, наверное, тут не был. Но все равно приятно. Он ведь мог и несмотря на наставления Славы не приехать. А тут приехал.       Несмотря на то, что Ване тогда было очень плохо, и он пытался концентрироваться только на том, чтобы какой-нибудь бутон не встал поперек горла, перегородив поток воздуха окончательно, он помнил абсолютно все. Как Рудбой крепко его держал, пытаясь гладить по плечам, голове и шее, как бормотал на ухо что-то успокаивающее, как сидел рядом на кровати, держа за руку, пока он не уснул. Всё это хотелось оставить где-то внутри, заменить этими воспоминаниями живущий под ребрами шиповник. Но именно благодаря этим воспоминаниям шиповник под ребрами и жил.       У кого-то наружу изнутри песня о любви, а у Вани Светло наружу изнутри шиповник. Колючий, болезненный, мешающий нормально дышать и жить, но отвратительно красивый нежно-розовый шиповник.       Евстигнеев начинает просыпаться, кажется, даже успевает открыть глаза, как Фаллен дёргается в сторону, думая слинять обратно в комнату, пока его не заметили. Честно говоря, разговаривать с ночным гостем нет желания абсолютно. У Ванечки уши полыхать начинают, когда он вспоминает, как вчера днём он распинался по поводу своих чувств к какой-то метафорически существующей девчонке, которая так старательно его не замечает. Раз Рудбой знает, что метафорическая девчонка это он, значит, фактически Ваня признался ему в чувствах. Разложил чуть ли не по полочкам всё, что к нему испытывает, сам того не зная. – Вот только не надо включать смущенную приходом утреннего света девицу, – Светло вздыхает, слыша этот чуть осипший спросонья голос, и разворачивается на источник звука. Несмотря на неловкость и частичную благодарность за вчерашнее, хочется за такие подъебы сказать пару ласковых.