чай с шиповником

      То утро после общения в кафешке и забытого телефона было одним из самых неловких. Ваня очень бы хотел его забыть, стереть из своей памяти, а лучше вообще не давать ему случиться, потому что это был, кажется, один из немногих моментов, которые можно назвать «хотелось провалиться сквозь землю или умереть».       Он был уверен, что когда его чувства к Рудбою откроются (рано или поздно), причём неважно, публично или исключительно самому Рудбою, и если это произойдет не по воле Вани, то он как-то с этим справится спокойно. Он же весь из себя такой похуист, который может говорить и творить полнейшую ебаназию и не переживать на этот счёт. Во всяком случае, был таковым до этого злосчастного момента, когда тёзка приехал посреди ночи к нему. Приехал, чтобы помочь не задохнуться, не умереть, чтобы успокоить, подержать за руку, пока он не уснёт.       Жаль, что нельзя было сделать так, чтобы Рудбой помог, подержал за руку и всё такое, а потом у него вдруг бы пропала память. Резкая амнезия такая случилась. Но нет, пришлось с этим разбираться. Договариваться о том, как они вообще будут дальше общаться и взаимодействовать, и будут ли вообще.       Ване сразу оборвали розовые воздушные мечты: жить долго и счастливо, любить и умереть в один день от передоза общим счастьем, – этого пусть не ждёт. Его пылкие чувства работают только в одну сторону, собственно, этого и следовало ожидать, хоть и были надежды. А что ты думал, Ваня? Неожиданно окажешься в сказке, где тебя подхватят под белы рученьки, поцелуют в сахарные уста и уведут в спальню, тихо прикрыв за собой скрипучую дверь? Познакомься, Ваня, это реальность. – Тебе будет легче, если мы не будем видеться и общаться, и вообще иметь точки соприкосновения, или если мы будем иногда пересекаться? – Евстигнеев внимательно смотрел на хозяина квартиры, который под таким проницательным взглядом не знал, куда девать свой собственный. – Второе, – врёт, не краснеет. Кусает щеку, делая слишком крупный глоток горячего чая и обжигая рот и горло. Если бы горло было чем-то одушевленным, ему самое время было бы вручать какой-нибудь орден за отвагу. Надо уметь быть таким многострадальным, но всё ещё функционирующим. – Уверен? – Ваня кивает, точнее, с силой пригибает голову вниз, словно заставляя себя это сделать через какое-то препятствие.       Конечно, так не будет легче. Возможно, зная про отсутствие ответных чувств, Светло будет давиться цветами с удвоенной частотой и утроенной силой. Вероятнее всего так и будет, но расставаться с человеком, с которым он только-только получил какой-то контакт, он не готов. Хочется по максимуму забрать эти крупинки общения, внимания. Ваня не любит жалость, не любит, когда к нему относятся, как к ужасно дорогой стеклянной вазе из Лувра, но если такое внимание – всё, что можно сейчас получить, он согласен и на это. *       Сохранять такое общение получается. Выходит довольно не сложно: Вани видятся на продолжающихся регулярных мероприятиях, связанных с играми, иногда просто съезжаются вместе бухнуть и поболтать. Так как такое общение удаётся устраивать довольно часто, Фаллен даже не очень сильно мучается. Только иногда, когда под боком есть Гришенька, подходяще противная погода за окном и осознание того, что шиповник никуда не денется и что он будет жить между рёбер, оплетая всё новые и новые внутренности своей жертвы, и рано или поздно всё-таки задушит его.       Слава пару раз ещё пытался поднимать вопрос по поводу операции. Он даже думал как-то поговорить с Рудбоем, чтобы тот в свою очередь тоже попытался склонить Светло к ней. Но Евстигнеев лишь покрутил пальцем у виска, выдав что-то вроде: «ты реально хочешь лишить его возможности чувствовать любовь к кому-либо в таком возрасте?» и конечно же получает в ответ: «а ты реально хочешь лишить его жизни в таком возрасте?». Собственно, на этом беседы и закончились. Слава переживал за Ванечку, а Рудбой не понимал, как ему помочь не путём завязки отношений, а Ваня уверял всех и вся в том, что он в полном порядке, по вечерам окрашивая кафель в ванной в красный цвет, от которого уже тошнило. Приходилось частенько задавать себе вопрос: «А ты что дальше вообще планируешь делать?       Жить с постоянным затруднением в дыхании и разодранным в мясо горлом?». Ну, вообще-то, так не хотелось. Но, судя по тому, что Ваня делал и какие действия предпринимал – именно это он и планировал. Жить от встречи до встречи с Евстигнеевым, в тихую ревновать его к Насте – девушке, которая, судя по её поведению, ценила своего парня намного меньше, чем ценил его Ваня – и кашлять. Беспрестанно кашлять. *       Сидеть в излюбленной кафешке, лениво потягивая кофе из картонного стаканчика, уминать за обе щеки вкусное хачапури и спорить на какую-то очередную отвлеченную тему холодным вечером – традиция. Традиция, которой никто не изменял и сейчас: Ваня забрался на любимое место у подоконника, уложив куртку рядом с собой на диванчик, потому что «лень идти до вешалки, дядь, она в другом конце помещения, а тут вкусный кофе», а Рудбой сидел напротив, блаженно вытянув под столом ноги и потягиваясь. В этот раз он притащил с собой ноутбук, потому что сидели они часто так очень подолгу, а сделанные недавно фотографии сами себя не отредактируют. – Да блядь, – раздражённо фыркает в свой кофе Ваня, чуть не разбрызгивая напиток на себя, – ты здесь упираешься точно так же, хотя вещь такая же очевидная, как и то, почему ты так по-детски рачишь в доте.       Рудбой отвлекается от фотографии на экране и поверх сползших на кончик носа очков глядит на Светло возмущённо, но немного с нарастающим азартом. Отпивает из своего стаканчика, где напиток, наверное, уже почти остыл, немного щурится, поправляет очки и изгибает губы в издевательской ухмылке: – Ты столько тявкаешь, что я рак, – Ваня опять фыркает, только уже заблаговременно убрав кофе от греха подальше, – но ни разу со мной не играл. Критикуешь – предлагай, Ванечка. – Хуянечка, – передразнивает, слыша сразу в ответ «ну хочешь, могу звать тебя так», – а вот давай и поиграем. Хоть завтра, хоть сейчас, – азарт в глазах напротив сквозит ещё более ярко выражено, хотя Рудбой всё так же очень усердно держит маску наигранного спокойствия и снисходительности.       Но итог таков: парни быстренько допивают кофе, Рудбой очень сдержанно ждёт, когда Ваня запихает в себе остатки хачапури и пробурчит сквозь него «хуле ты пялишь на меня, извините, что не обладаю глубокой глоткой, чтобы сожрать все разом», и они едут к Рудбою. Последнего чёрт за язык дёрнул ляпнуть про внеплановый стрим и про то, что «люди должны видеть, что нельзя просто так пиздеть и надо отвечать за свои слова». А Ваня что? Ваня только согласился, подогрев всю эту историю ввёрнутым «или то, что нельзя так безнаказанно рачить». *       Квартира у Рудбоя светлая, небольшая, не такая уж и мажорная, как представлял себе Ваня. По стоимости, ну чисто на первый взгляд, ремонт в меру дорогой и в меру дешевый, но обставлено все очень даже со вкусом. И вид из окна на набережную. Красиво, конечно, но по-любому шумно в оживленное время суток, когда основная масса людей едет на работу, или же вечером – с нее. – Я думал, окситабор побогаче живёт, – беззлобно выдаёт Ваня, вешая на предназначенный для этого крючок куртку, стаскивая обувь и проходя вглубь коридора. – Да я просто в жилые апартаменты тебя не повёз, потому что там все слишком дорогое, вдруг ещё что-нибудь свернёшь мне на пол, – беззаботно парирует хозяин квартиры, ведя себя так расслабленно, что у Ванечки лицо вытягивается, – верит чужим словам, – но через секунду он подбирается и фыркает, – да ты не закатывай глаза, эта хата чисто для стримов, даже вписку здесь не соберешь: вдруг комп разъебут. – Ага, – ехидно доносится уже из другой комнаты, и Рудбою почему-то думается, что его тёзка по ту сторону рэп-баррикад похож на кота. Коты всегда принимаются абсолютно безо всякого стеснения обследовать новую для них территорию.       Ваня обходит эту самую небольшую светлую квартиру, возвращается на кухню, где Евстигнеев уже пытается сообразить чай на двоих, плюхается на табуретку и наблюдает за чужими действиями. Наблюдает явно недовольно, потому что спустя считанные мгновения демонстративно фыркает и смотрит на парня, как на законченного идиота. На вопросительный взгляд, мол, к чему ты опять доебался он смешно морщит нос, глядя на тщетные попытки сделать что-то с чайным пакетиком и чайником с кипятком, стоящим рядом. – Дядь, ты настолько холостяк, что не умеешь заваривать чай? – Ванечка вздергивает брови, насмешливо глядя на происходящее на кухонной столешнице. – Тебе никто не рассказывал, что сначала сыплют чай, а потом заливают его кипятком? Как бичпаки – ты же не вермишель в кипяток макаешь, а, вроде, наоборот. А, ну да, вы же окситабор, вам слово «бичпак» неизвестно, вы только лобстеров под соусом из крови красной панды едите, – видит, как у Рудбоя вытягивается лицо и откровенно ржет, поднимаясь со своей табуретки. – Да я вообще чаю предпочитаю кофе, – сделав очень обиженный вид, бурчит себе под нос Евстигнеев, пока у него забирают из рук пакетик и почти ненавязчиво отодвигают в сторону, беря нелегкую работу по приготовлению чая на себя. – Рассказываю неебический секрет, – Фаллен очень доверительно глядит на хозяина квартиры, засыпая в уже опустошенный чайник многострадательный чай, – с кофе вся та же хуйня, если ты только все запары на кофеварку не спихиваешь.       В итоге, перекидываясь колкостями (Рудбой пытается что-то противопоставлять язвительным, но весьма забавным подъебкам, что происходит довольно безуспешно), они допивают чай, Ванечка утягивает из верхнего ящика (Рудбой, конечно же, елейным голоском предлагает подсадить тёзку повыше и со смехом получает в ответ средний палец) какое-то древнее печенье, и они идут в другую комнату к компу и Доте. Евстигнеев предлагает на камень-ножницы решить, кто будет сидеть за ноутбуком, но Ваня решает всё иначе. – Ага, камень-ножницы-бумага-ящерица-спок, пиздуй за ноутбук, я гость, – тоном, не терпящим возражений, заявляет Светло, пропуская мимо ушей изумлённое «а ты не охуел?», и очень по-хозяйски усаживается на кресло перед компьютером. Рудбой ржёт с того, что Ванечка ногами не дотягивается до пола, оказывается посланным еще раз и, сдавшись, берёт ноутбук и уходит в другую комнату, а то «эхо будет противное, ты же не хочешь, чтобы смотрящие в уши долбились, дядь».       Зрители сначала неоднозначно воспринимают появление Фаллена. Оно и понятно: видимость вражды между антихайп-сквадом и окситабором, выебоны в твиттере, тречок с воплями о том, что Охра должен отправиться на детородный орган, потом баттл с такими же воплями – всё это как-то создавало непонимание присутствия на внезапном стриме этого человека. Но всё довольно быстро замялось: Ванечка умел к себе располагать разнообразными шуточками, подъёбами в сторону проводящего стрим и прочее-прочее-прочее.       В чате начался активный спор: в одном ли помещении сидят Вани (Светло ужасно порадовался тому, что отправил Рудбоя в другую комнату, заставив ещё и дверь закрыть поплотнее), но сами Вани старательно игнорировали вопрос, что публике не очень нравилось. В какой-то момент зрительская масса начала наблюдать не за тем, как кто играет, а за тем, как Ваня Светло комментирует проёбы Вани Евстигнеева, который то смеялся над этим, то начинал раздражаться, но так или иначе, из-за эмоций проёбов становилось только больше. Как и комментариев к ним, в общем-то. – И-и, дорогие друзья, интересный момент, – специально гнусавым голосом произносит Фаллен, ожидая возрождения собственного персонажа, и в это время наблюдая за персонажем Вани, – успеет ли допушить эту башню рэпер Охра, или ему снова прилетит по ебалу. Господа, весьма предсказуемо, происходит второе, встречайте новую смерть грустным тромбоном вместо панихиды. – Завали, блядь, – огрызается Рудбой, который то ли злится, то ли веселится, по нему непонятно, но Ванечка один хер всё равно заливается заразительным хохотом в независимости от того, насколько смешно его тёзке. – Сам ты блядь, – сквозь смех отвечает Ваня, снова хватаясь за мышку, – вот, смотри и учись, как тут надо баталии устраивать, – спустя пару минут он уже делает некоторые успехи, победно ухмыляясь угрюмому лицу Рудбоя, – понял, бля? Допушил твою башню, ещё одну и дошел до Трона. Учись, салага.       Вообще не глядя на время, они играют ещё часа три, прерываясь буквально разок. Ванечка утягивает у Вани сигарету, отмахиваясь от насмешливого «ты же бросил и хуесосишь сигареты». Стоять на балконе, чуть ёжась от холода, почти касаясь плечами, молча курить и глядеть на задумчивый профиль Евстигнеева Ванечке нравится. Хочется придвинуться ещё хотя бы на йоту поближе (Светло почему-то уверен, что его тёзка очень тёплый), прижаться плечом и стоять так дальше, а не идти продолжать стримить. Ване не надо даже всех этих сопливых объятий, поцелуев, касаний руками и так далее.       Ему бы просто прислониться и замереть, смакуя ощущения, собирая их в какой-то внутренний ларец, в котором хранится все самое приятное и сокровенное. И он все ещё уверен, что правильно сделал, что не оборвал ниточки общения с Ваней. Хотя и потом может стать хуже, Фаллен живёт этим моментом, живёт настоящим. Потом будет потом. Потом он хоть сдохнуть готов, если сейчас можно почувствовать боком тепло другого тела. *       Заканчивают они уже глубоко заполночь. Часы показывают два ночи, и Ванечка сетует на то, что придётся раскошеливаться на такси, потому что денег он брать не будет, даже если Рудбой предложит. – Ты чего, какое такси, – добродушно произносит последний, убирая ноутбук на полку стеллажа, – у меня диван в гостиной есть, забей, утром поедешь в свою халупу. – Сам ты халупа, – ни разу не обижается Ваня, огрызается, скорее, для формальности и совершенно беззлобно.       Сука. Сукасукасука. Нет, Ванечка не против. Ванечка очень даже "за". Он "за" всем, чем угодно: руками, ногами, да хоть пятой конечностью. Но есть одно «но»: накрутить себе нихуевых таких мыслей и в итоге совершенно не смочь уснуть – это Ване как два пальца об асфальт, а спать-то хочется. Но остаться он не отказывается. Не очень понимает, что движет Евстигнеевым, ведь про болезнь, чувства и прочую фигню он знает, осведомлен до мельчайших подробностей благодаря самому Ване. Но, в общем-то, его дело. Гришенька, возможно, обидится, если его покормят не спозаранку, а чуть позже, но один денёк потерпит, не развалится. – Постельное белье в шкафу, чистое полотенце на полке за зеркалом, – чинно информирует его Рудбой, разбирая под столом провода, которые его гость умудрился запутать, когда в особо эмоциональные моменты болтал ногами как ошалелый, – не перепутай только. Светло фыркает, шутливо отдавая честь, кажется, не той рукой, которой надо, но да похер. Пока он тупит с постельным бельем, хозяин квартиры сам ванную занимает, причём надолго: Ванечка успевает и кровать себе расстелить, и выпить еще кружечку чая, и в телефон позалипать. – Я думал, у тебя там ремейк на «Звонок» начался, и тебя пора спасать, – фыркает он Рудбою, как-то против своей воли облизывая взглядом мокрые волосы, краска на которых от времени и мытья головы превратилась уже в что-то между болотным и серым, частично перемешиваясь с натуральным цветом, мокрую шею, по которой капельки воды бегут на грудь и спину под футболку. – Ну так и спас бы, хуле сидел, – возвращает подъебку Ваня, и впервые за вечер Фаллен немного теряется, промолчав и не решившись язвить дальше. Если до этого Евстигнеев вёл себя максимально отстранённо, ясно давая понять, что со всей этой хуйнёй с цветами ему Ванечку, конечно, жалко, но и надеяться ни на что не надо, то сейчас последний всё чаще слышал какие-то двусмысленные шутки, ухмылочки и прочее. Возможно (скорее всего, так и есть), это просто плод больного воображения, но это всё нихуёво так сбивало с толку.       В разнообразных книгах, фильмах и прочем творчестве людского разума всегда говорится, что вода как по щелчку пальцев расслабляет, удаляет усталость, негатив и ненужные мысли. С первыми двумя прохладный душ справился на ура, хотя негатива у Вани на душе и не было, а вот ненужные мысли как были, так и остались. Лезут и лезут в голову, как шиповник из горла.       Кстати про шиповник.       Ванечка очень надеялся, что обойдётся без него, как и в прошлые разы. То ли влюблённость у него такая странная, то ли пришлось смириться с тем, что придётся довольствоваться исключительно дружеским общением, но жестокому растению, которое мирно проживало где-то между ребер, цепляясь колючками за внутренние органы, вполне хватало той близости, что была у Вань. Обычно после их посиделок Светло приходил вечером домой довольный, как сытый кот, и внутренняя клумба его не беспокоила, видимо, понимая, что нет смысла лезть наружу, когда предел близости достигнут. Но в этот раз эта самая клумба решила иначе. Не успел Ваня вылезти из ванны, как из него решила вылезти душа, которую за собой упрямо тащил шиповник. А потому что не надо было, блядь, думать о том, как бы выглядело то, если бы он всё-таки прислонился плечом к своему имперскому тёзке. О том, какой Рудбой тёплый и мягкий в этой своей большой толстовке, которую он накинул, прежде чем выйти на холодный балкон. О том, что было бы очень круто, если бы этот самый Рудбой обнял его, окутав этой самой большой толстовкой, и замер на этом самом балконе. А итог: Ваня корчится на полу, выхаркивая из себя цветы и пытаясь выхаркивать их хотя бы в ванную, а не на пол, но получается не до конца. – Ва-ань, – с той стороны двери начинают сначала стучать, а потом даже ломиться, голос становится более обеспокоенным. – Да всё в порядке, – кое-как отвечает Ваня, перегибаясь животом через бортик ванны и выблевывая очередной бутон на белоснежный кафель.       Каким образом Рудбой очутился в ванной (хорошо, хоть, Светло одежду на себя натянуть успел, хоть она, наверное, и испачкается), Ванечка не понял. Понял он это только тогда, когда, как в прошлый раз, его сильно сжали в объятиях, начав гладить по плечами и шее, хоть и содрогаться от отвратительно затяжных спазмов кашля он не перестал. Как и в прошлый раз, он попытался сконцентрироваться на прикосновениях: в таком горячечном бреду казалось, что они везде, хотя Евстигнеев трогал его только за плечи, руки, немного шею, но дальше не разгуливался руками. – Да как же тебя в чувства привести? – как-то растерянно, скорее, как себе самому вопрос, спрашивает Рудбой, пытаясь придерживать Ваню за плечи, чтобы тот не приложился челюсть об кафельный бортик. – Засосаться, – даже в таком состоянии Светло язвить не перестал. Кажется, что он даже в предсмертном состоянии продолжал бы ехидничать. Хотя, можно, в общем-то, сказать, что это и был тот случай.       Но кто же, блядь, знал, что имперский тёзка воспримет очередную язвительную колкость так буквально. Ваня чувствует спиной, как тот на мгновение напрягается, кажется, даже немного сильнее прежнего сжимает руки на чужих плечах. Пока он мешкается, Светло успевает выкашлять очередной бутон, перегибаясь через бортик так сильно, что его чуть не выпускают, и он чуть не встречается лицом с заляпанным кафелем. А затем его лицо разворачивают в сторону и, выдохнув (Рудбою думается, что как перед стопкой водки), и прижимаются к израненным губам, неспециально слизывая часть крови.       Оба не думают ни о чем и обо всём одновременно. Ваня – о том, что это не так страшно, немного неприятно (да, и то, только из-за крови и сухой повреждённой кожи губ) и совсем не отличается от поцелуя с девушкой, особенно если не углублять его. Ванечка – что у Рудбоя приятные губы, совсем не хочется кашлять, и он сейчас, кажется, либо сдохнет, либо съедет крышей окончательно.       Фаллен резко обмякает в чужих руках, вжимается в чужие губы сильнее, упивается мгновением ровно столько, сколько оно длится и еще чуточку после, ощущая на губах пламя фантомного прикосновения. Отрываются они друг от друга с ужасно неловким, портящим атмосферу, чмокающим липким звуком, и Ванечка мгновенно цветом лица начинает напоминать выкашлянный только что шиповник, только не цветы, а ягоды. Молчат. Секунду, две, три, а потом Ваня забивает хуй насчёт произошедшего и просто молча глядит на Евстигнеева, который, видимо, сам не понял, что сделал. Самое забавное: это что-то очень даже сработало. – Тебе лучше? – Светло так же молча, еле кивает, не зная, куда девать глаза и при этом неотрывно на Рудбоя. Криво улыбается, роняя голову вниз, шумно дыша носом. Дыша.       Они сидят так на полу в обнимку ещё какое-то время. Ванечка не знает, почему именно, ведь он не кашляет, не задыхается, не умирает. Его это всё ждёт чуть позже, но сейчас-то всё хорошо. Но выбираться из сцепленных поперёк груди рук Светло не спешил. Наоборот, привалился боком, обмяк, вжался сильнее, словно ища защиты от чего-то пугающего. От смерти, например. Расходятся по комнатам они так же, молча. Единственный их диалог состоял из того, что Ванечка всё извинялся за то, что чуть ли не половина ванной теперь запачкана, на что Евстигнеев лишь закатил глаза, говоря, чтобы тот не нёс чушь, и отправил его спать, добавив, что сам всё уберет.       Вытерев всё с пола, промыв ванную и убрав все намёки на то, что в этой комнате присутствовал болеющий не взаимными чувствами парень, Рудбой уже было собрался уходить спать, как взгляд упал на незамеченный доселе маленький бутон. Совсем немного раскрывшийся, хрупкий и красивый, хоть и частично заляпанный кровью, с нежно-розовыми тонкими лепестками и маленьким светлым кусочком стебля у основания. Присев на корточки и подняв его с пола, Рудбой покрутил цветок в пальцах, стараясь его не смять, тяжело вздохнул, поднялся и направился на кухню, думая отправить бутон к своим собратьям в мусорное ведро. Но сразу его не выкидывает. Кладёт на кухонную столешницу неподалёку от себя, понимая, что хочется выпить горячего на ночь. Взгляд падает на чайник с ещё оставшимся там «правильно заваренным чаем», и решение заменить кружку кофе на чашку чая лишь укрепляется в мозгу.       Забирая с собой чашку и так и не выкинутый бутон в комнату, Рудбой думает, что за несколько часов пребывания Вани в этой квартире всё окружающее слишком быстро начало ассоциироваться у него со Светло. *       После произошедшего Вани не общались какое-то время. Около двух недель. Фаллен как-то переваривает ситуацию, работая над музыкой, параллельно планируя со Славой будущие релизы Ежемесячных, Рудбой переваривает ситуацию, с головой уйдя в фотографии, какие-то дела с Мироном и прочую лабуду. Каждый забывается от мыслей, как может. «и че, дядь, это всё?» – Рудбой почему-то так и думал, что первым проявится не он. Может, Ванечка меньше боится, может, ещё что, но он был уверен, что так и будет. «Не хочешь кофе и хачапури?» – В юмор пытаться странно сейчас, но разговаривать серьезно всегда сложнее, особенно, по переписке. «хочу» – Ну а кто бы сомневался.       В этот раз опаздывает Светло, хоть и не сильно, сам же по этому поводу шутит, но шутка выходит серой и невкусной. Нервозной. Как защита в виде атаки. Только непонятно, от чего защита: от Рудбоя, от близящегося разговора, или от себя. Хачапури он не берёт, только кофе. «Кусок в горло не лезет», – хмуро отвечает Ваня на немой вопрос в чужих глазах, кажется, излишне резко схватив протянутый ему баристой картонный стаканчик, а затем постукивает по нему пальцами, пока ждёт тёзку, заказ которого выполняли дольше. Они решают не сидеть, оба молча соглашаясь с тем, что это будет приносить еще больший дискомфорт и отправляются на улицу. – Ты такой понурый, будто я тогда сделал только хуже, – Ванечка вскидывает на эту фразу тяжёлый взгляд, и Рудбой как-то даже теряется на секунду: он видит в темных глазах напротив одновременно подтверждение и отрицание своих слов, которые словно борются друг с другом, плескаясь в карей радужке и топя её. – Если ты думаешь, что я не разодрал себе глотку ебучими цветами следующим же днём, невольно прокручивая произошедшее перед глазами снова и снова, то ты долбаёб, – спокойно констатирует Светло в ответ, шумно отхлёбывая из стаканчика и чуть морща нос, потому что кофе все ещё очень горячий.       Удивительно, но сейчас, когда уже всё всем (нужном количеству лиц, включающему в себя Евстигнеева) известно и про чувства, и про того, к кому они конкретно, и про шиповник, почему-то вслух признавать факт влюблённости не так сложно. Больно и грустно, но не сложно. Ваня даже готов признать, что отчасти он готов специально больше об этом говорить, давя тёзке на чувство вины, которое очень заметно. Не из соображений, что это как-то что-то изменит в лучшую сторону, а словно в отместку: я страдаю, и ты пострадай хоть немного. – Я, блядь, не знал, что с тобой делать, ты у меня на руках просто умирал, – Рудбой и сам не сразу понимает, насколько сильно у него подрагивает голос. – Интересный факт, – Ваня ощеривается, вышагивая вперёд по дорожке парка, куда они машинально забрели, – я так уже около трёх месяцев, если не больше. И похуже бывало. Может быть, стоило рассказывать о каждом разе, чтобы ты каждый раз меня целовал?       Идут молча какое-то время. Рудбой пытается унять подступивший к горлу колючий и ядовитый комок возмущения, Ванечка флегматично пьёт кофе, разглядывая окрестности так внимательно, словно нет ничего интереснее грязного снега и голых деревьев, между которыми иногда мелькают старые лавочки. А Ваню это бесит. Ему хочется, чтобы Ванечка тоже так волновался, возможно даже злился, да хоть орал на него благим матом, только бы не молчал, выражая крайнее равнодушие к происходящему и идущему рядом парню конкретно. Но желания сбываются отнюдь не всегда, потому что в итоге они выходят на оживленную улицу и подходят к метро. Фаллен выкидывает пустой стаканчик в мусорку и разворачивается к Рудбою: – Ты меня зачем в итоге позвал, Вань? – А действительно, зачем ты его позвал, Вань? Поглазеть на нервозность, которая утонула в напускном похуизме, как только чужие пальцы стиснули бедный кофе? Почувствовать себя неловко тысячу раз за «прогулку», наблюдая за тем, как Светло старается смотреть на всё в этой вселенной, но только не на тебя? Понять, нахуя ты тогда не выкинул сраный цветок в мусорное ведро? – Наверное, сказать, что этот поцелуй ничего не значил. Что у меня Настя, и я её люблю, – он даже собственный голос не узнаёт. Слова даются с трудом, словно ему этого и говорить не хочется. Хочется, чтобы Ваня психанул, всё-таки выявил всю ту бурю эмоций, которая в нем сейчас живёт. Но тот лишь улыбается кривой вымученной улыбкой, которая больше похожа на болезненный оскал в мрачном изломе. – Я и без кофе это знал. *       Времени… времени дохуя прошло, на самом деле. За всё это время Светло лишь поделился тем, что шиповник внутри него «ебанулся и начал подгнивать, только бы кони не двинуть». На взволнованное «Мне стоит приехать?» почти сразу же последовало сухое «нет», а затем «я просто держу тебя в курсе, что я не сдох. пока не сдох». Ваня всё чаще ругался с Настей, ловил себя на том, что мониторит жизнь Ванечки через социальные сети, злился и много курил. И смотрел на каким-то образом прижившийся бутон, который умудрился прицепиться к выделенному мелкому цветочному горшку и пустить корни. Разве бутоны умеют пускать корни? Разве Ваня не должен был выкинуть нахуй это дело?       А потом Ванечка неожиданно объявился. Вернулся из Хабаровска, в котором пробыл довольно долго, за две недели пребывания дома успел дропнуть со Славой парочку новых треков, как будто на коленке сделанных (а Рудбой был уверен, у Ежемесячных все треки так делаются), засветиться на очередном баттле и провести несколько трансляций в инстаграмчике. Рудбой даже думал написать ему, но потом решил, что нахуй. Не надо. Зато Светло думал совершенно иначе, потому что тем же вечером ему в телегу прилетело сообщение от контакта «Ваня, который из Антихайпа». «ДЯДЬ, НЕ ЗНАЕШЬ, ГДЕ В ПИТЕРЕ САМОЕ ОХУЕННОЕ ХАЧАПУРИ?» – Евстигнеев невольно улыбнулся. Кажется, кто-то в хорошем настроении и перестал ссучено морозиться, строя из себя самостоятельную равнодушную фифочку. *       Выглядел Фаллен посвежевшим, веселым и… здоровым. Ни ободранных губ, которые раньше выглядели так, будто он только ими и питается, ни мертвенной бледности, ни пролегших под глазами темных теней – словно и не болел вовсе. А не виделись они, наверное, месяца полтора от силы, и что такое произошло, Рудбой конкретно недоумевал. – А я девушку нашёл, – радостно сообщает Ванечка, и Ваня почти успевает поперхнуться своим кофе. Заебись новости. Эта цветочная болезнь Ванечки не лечится, вроде бы, и, видимо, парень этому так удивлен, что на лице отображается немой вопрос, потому что Фаллен сразу добавляет, – я знаю. Знаю, я тоже охуел. Разговаривал с врачом, она сказала, что такие случаи бывают реже, чем урожай синей клубники, но бывают. Короче, я дохуя везунчик, дядь, – и лыбится. Сука, найти бы силы на такую же счастливую улыбку, чтобы искреннюю.       Это что получается, ему замену нашли? Его разлюбили? Когда имеешь что-то, то не ценишь, и Рудбой сейчас неожиданно для себя очень резко это почувствовал. Странно. Он всё время так сочувствовал Ване, беспомощно наблюдая за тем, как он мучается, задыхаясь от собственных чувств, борясь за свою жизнь с самим же собой, но сделать не мог ничего от слова совсем. Ни чувств, ни чего-то большего, чем дружеская симпатия, только если признание того, что его тёзка, вообще-то очень даже миловидный.       Миловидный внешне, располагающий к себе своей веселой простотой и обаянием. Неуклюжий, смешной, местами не очень тактичный, зато очень тактильный, умеющий в юмор, интересный и, несмотря на свой образ долбаёба из глуши, весьма сообразительный и начитанный, – Ванечка весь был какой-то… классный. С ним уютно и комфортно было всегда. Не скучно. Рудбою очень льстило то, что он по любому зову приходил, соглашался позависать хоть до поздней ночи, даже если вставать рано, он ценил каждую проведённую вместе минуту. А теперь такого не будет. Каждую проведённую вместе минуту он будет ценить с – как её там зовут, он прослушал – какой-то девушкой.       Ванечка как раз рассказывал, что они вообще случайно познакомились, всё закрутилось очень быстро, и Карина (слава богу, не пришлось переспрашивать, тот повторился сам) постоянно приглядывала за ним. Они вообще сначала просто дружили. Карина быстро узнала о том, чем страдает новоиспечённый друг, быстро выпытала, к кому страдает, и активно помогала, постоянно находилась рядом, а потом вдруг так получилось, что сама чуть не раскашлялась цветами (а не передаётся ли это воздушно-капельным?), а Ванечка, оказывается, уже и сам что-то начал чувствовать. И кашлять меньше стал. – Повезло тебе, действительно, – улыбка вымученная какая-то, но Светло так увлечен рассказом и вкусным хачапури, что не замечает её натянутости и фальши. Они довольно быстро расправляются с импровизированным обедом, и Рудбой предлагает расходиться под предлогом того, что он обещал что-то там Насте, он даже не запомнил, что ляпнул. Пиздит, как дышит: Настя после крупной ссоры вообще свалила то ли к подруге, то ли к маме на недельку «остывать», как она сама сказала. *       Дома пусто и темно. И холодно, потому что Евстигнеев, уходя в спешке, забыл закрыть окно, а на улице пока что весной не пахнет, хотя по календарю самое время. Свет включать не хочется, он как-то режет глаза неприятно. Ваня вообще как-то неприятно себя чувствует, и пока не понимает: физически или ментально. Если с первым он просто чувствует какую-то болезненную слабость и как будто лёгкую тошноту, то со вторым сложнее: у него словно внутри вырвали здоровенный такой кусок. Внутри зияет дыра, из которой откровенно сквозит. Сквозит холодом и обидой. Ему нашли замену. Он является тем самым счастливым случаем. Когда невероятно сильная влюблённость к нему перебивается влюблённостью к другому человеку, такое случается один раз из тысячи, наверное. С такой удачей только в казино, блядь.       Заливая чай кипятком, Рудбой думает, что он почти перестал хотеть пить кофе.       Закуривая третью сигарету и ёжась на балконе, Рудбой думает, что ему хочется купить вейп и намешать туда самый отстойный дешевый фруктовый микс, который будет отдавать гарью и сладостью одновременно.       Выкашливая на ладонь неопознанный цветок грязно-жёлтого, больше похожего на охру, цвета, Рудбой думает, что самое время, а то шиповник завял, а он ему, вообще-то, очень нравился.