Что такое империя?

      Мирон никогда бы в жизни не подумал, что к нему будут обращаться на «Вы» и послушно молчать, когда он выгибает бровь. Фёдоров никогда бы не подумал, что проблемный класс заткнется от одного его присутствия, а ведь он даже не рявкал. И уж точно он бы не подумал, что с самого утра речь будет об истории.       Сейчас здесь присутствовал не весь класс, а лишь первая группа. Они должны знать историю лучше остальных в этой школе, ведь им предстоит её сдавать. Мирон окидывает торопливым взглядом класс — пока всего девять человек. Остальные двадцать оболтусов находятся на других уроках. — Меня зовут Мирон Янович, — начинает уверенно, закатывая рукава розовой рубашки. — Я ваш новый учитель истории и классный руководитель. Сегодня попрошу всех задержаться после уроков на классный час, донесёте до одноклассников, okey?        Кто-то кивнул, кто-то выпалил ответное «okey». Шум, исходящий от ребят, заставил Мирона внимательно окинуть кабинет взглядом. Все передние парты были заняты. Прямо перед учительским столом, как тень, сидел юноша в полном одиночестве. Красный свитшот, совершенно потрёпанный, и взъерошенная причёска придавали ему вид оборванца. Позади него сидели две хихикающие девушки с каким-то журналом на столе. На других первых партах явно сидели влюблённые пары, которым до истории было как до лампочки. «Ладно, Мирон, ты и сам таким был», — уговаривает себя Фёдоров, продолжая взглядом изучать класс. — Как мне сказали, с вами, господа, необходимо лишь все-все повторить. От пятого до одиннадцатого класса. Да так, чтобы в голове каши не было. Мне кажется, что для них тут сверхразумы сидят, а не одиннадцатый класс, — что-то говорил Мирон себе под нос, что-то — четко и громко. Речь невнятно мешалась. — Какую самую раннюю дату помним? Молодой человек, что Вам на ум приходит? История поинтереснее телефона.       Чувствуя обращение к себе, парень с первой парты поднимается, суя телефон в карман. Слишком длинный и нескладный. Синяки под глазами, будто он не спал с неделю. Одежда на нем сидит бесформенным мешком. На теле рассыпаются тонкие полоски синих вен. — В 753 году до нашей эры Рим основали, — буркает он практически самым тихим голосом, скользя то ли испуганным, то ли взволнованным взглядом по Мирону. — Хорошо, очень хорошо. Как зовут? — Слава. Слава Машнов. — Спасибо, Слава, садись. А вы, девушки, что вспомните? — 772 год до нашей эры… начали Олимпийские Игры в Греции проводить. — В 776, — поправил Фёдоров, выгибая бровь, кивая барышне, что можно сесть.        Урок был больше похож на кучи вопросов, на которые отвечали дети с большой неохотой. Постоянные задания не оставляли времени ни на общение, ни на любое другое дело. А у Мирона постепенно складывалось мнение о способностях каждого ученика. Постепенно он начинал понимать, почему они «проблемные», но что-то подсказывало, что весь ужас ожидал именно со второй частью класса.        Со звонком шум в классе резко поднялся, дети повскакивали с парт, но только Слава делал это лениво, с какой-то своеобразной кошачьей грацией. На Мирона перестали обращать всяческое внимание. Дважды историк спокойно просил успокоиться, но на третий раз пришлось проявить жёсткость. — Закрыли свои рты, — конечно, Слава мог поклясться, что расслышал «блять», но никто в классе этого, видно, не уловил. Рявкнул Фёдоров так громко, что класс не только замолчал, но и замер. — Пока я не скажу, что урок закончен, никто не собирается. Когда я говорю, что он закончен, вы поднимаетесь и пятнадцать секунд просто молча стоите — как знак уважения, okey? И только после этого гоните на все четыре стороны. А сейчас присядьте, я должен назвать оценки за урок.        Дети сели, бурча что-то. Услышав что-то про «уважение» и «лысый баран», он лишь ухмыльнулся. Но обладателя острого языка Фёдоров выискивать не стал, решив проигнорировать подобные высказывания. — Саша четыре, Коля три, Люда четыре… Машнов пять.        Юноша за первой партой чуть не подавился. Он поднял усталые красные глаза на учителя, оглядывая его вопросительным взглядом. — У меня никогда в жизни «отлично» не было, — полушепотом произносит Слава, будто боится, что от правды оценка превратится в привычную тройку. — Теперь есть. Видно, учителя раньше тебя недооценивали, — отвечает Мирон, уверенно обводя в кружок надпись на листочке «Слава — 5». — Раньше ты и паинькой не был, Слав. Нимб ангелочка, улыбочка, одни пятерки и никаких побоев, — произнёс какой-то парень. — Закрой рот, — до этого момента Слава выглядел спокойным юношей. Но сейчас он сжал ладони так сильно, что костяшки побелели. Мирон был уверен, что сейчас комментатору неплохо так прилетит. — Стоп. Никакого мордобоя в моем кабинете и между моими учениками, — мужчина потянулся через стол, касаясь плеча в мягкой красной толстовке. — Я… ладно… до свидания…       Схватив рюкзак, Слава пулей выскочил из кабинета. В Мироне было желание его успокоить, чтобы никто не попал под горячую руку парня, но здравый смысл подсказывал, что лучше этого не делать. — Сегодня уроки истории у всего класса есть? — спрашивает Янович, устало потирая переносицу. — Не-а, — протягивает рыжая девушка, застегивая рюкзак. — Но после уроков мы у вас. — Даже не знаю, ужасаться или радоваться… — бормочет себе под нос Мирон, пока ученики покидают кабинет.

***

      О конце уроков у одиннадцатого класса оповещала длинная противная мелодия из какого-то детского мультика. Систему звонков в этой школе Фёдоров не понимал и первые несколько уроков путался, пока семиклассники не объяснили ему в чем дело. Сначала звенит обыкновенный звонок, как в театре, он оповещает, что через минуту закончится перемена — дети должны войти в класс и подготовиться к началу занятий. Потом звонит второй звонок, который чаще всего представляет собой фрагмент мелодии из какой-то детской песни. Второй звонок осведомляет о начале и окончании урока. Чтобы путаниц больше не происходило, Фёдоров долго искал по школе расписание звонков, а затем также долго его переписывал на листочек, ведь телефон «удачно» разрядился. Кульминацией стало эпичное падение из-за столкновения с табличкой «мокрый пол». Мирон надеялся, что его ругань не услышал никто из младшей школы или родителей. Наверное, родители бы не особо оценили педагога, который матерится краше, чем Пушкин осень описывает, к тому же на нем и татуировок больше, чем картин у некоторых художников. Мирон нутром чуял, что с осуждением родителей учеников он еще столкнется и не раз. К тому же скоро день, когда родители приходят в школу и ходят по учителям, выясняя, на что способен их ребенок. А сразу после родительское собрание, где ему предстоит познакомиться с родителями своего класса. Наверное, глупо переживать за обычное знакомство, но Мирон переживал. Переживал так сильно, что размышления о собрании унесли его подальше от реальности, а он продолжал сидеть на полу. — Мирон Янович, с Вами всё в порядке? — произнёс парень, замерев на лестнице. — А? Да, все в порядке, спасибо, Слав. Просто я очень внимательный, — конечно, без лишних глаз Мирон уверял, что виноваты те, кто расставили по всей школе такие таблички, но зачем об этом кому-то знать? — Вы аккуратнее, они вечно стоят, а пол даже не мокрый, — сказал юноша. — Вы сейчас тоже в Ваш кабинет? Или Вас там подождать? — Ох, у вас уже уроки закончились? Я думал, что у меня будет сорок пять минут спокойствия, но ладно, пошли. Расскажешь, что побудило тебя историю сдавать? — Это единственный предмет, который я мог на четверку кое-как вытянуть. С остальными все очень плохо, — признался Слава, немного стыдливо опустив взгляд. — Мне кажется, что учителя почему-то недооценивают твой потенциал. Возможно, ошибаюсь, но пока это мое мнение. Я поговорю с учителями, что не так, где нужно поработать, и скажу тебе, хорошо? — Не стоит, я сам могу… просто, наверное, из меня действительно никудышный ученик. — Из тебя хороший ученик. Вы все теперь мои дети, в каком-то плане, поэтому буду следить за вашими оценками и успеваемостью. И помогать разбираться с проблемами. — Вы всем не зря понравились, только о Вас и болтают. Спасибо, — Слава всегда говорит тихо и робко, будто чего-то боится, лишь изредка огрызается с одноклассниками. — Никаких благодарностей, Слав, мне не трудно постараться ради учеников.        В класс они вошли вместе. Кабинет был забит учениками, которые занимались исключительно своими делами. Фёдоров привлек их внимание, телефоны и журналы тут же попрятали в сумки. Так и началось их знакомство. Ребята все были разными, имели разные интересы. Практически все рассказывали обо всем с большой охотой, лишь Слава скупо отвечал, когда спрашивали только его, то и дело пряча глаза куда-то в пол. Ему совершенно не нравилось откровенничать, да и выглядел парень зажато. Напоследок Мирон попросил написать учеников на листочке свое имя, фамилию, возраст, номер телефона и день рождения. Свои же данные он написал на доске, стараясь, чтобы почерк был максимально понятным.        Список, который дали ему дети был написан в основном печатными буковками, видно, они тоже хотели, чтобы он был способен разобрать написанное. Машнов писал прописными буквами, да так красиво, что Мирон удивился. Никогда бы он не подумал, что такой красивый почерк может быть у обычных людей. Последний раз такие аккуратные буковки он наблюдал в детских прописях. Либо у парня был талант так писать, либо он долго тренировался. Понимая, что Слава отнюдь не будет рад вниманию со стороны одноклассников, Фёдоров решил прямо сейчас не хвалить юношу.        Общение с классом было легким. Они все были способны на грубые шутки и подколы, острые словечки и красочные выражения. Про некоторых Мирон отметил, что в употреблении нецензурной лексики они способны ему еще такую фору дать. Ребята были шумными, веселыми, но были кем-то поделены на особые группки, ни в одну из которых почему-то не вписался Слава. Отпустив всех домой, вновь лицезрев, что серый портфель Машнова исчезает в дверях первым, Мирон устало уставился на рабочий стол. В опустевшем кабинете был лишь он и выбранный классом староста. — Нин, а Слава всегда таким забитым был? — Нет, что Вы. Раньше был душой компании, да и мы благодаря ему дружнее были. Первый в драку, первый за всех заступаться, за справедливость всегда был. А потом у него что-то случилось, ото всех закрылся, общение прервал. Выглядеть хуже стал, иногда синяки огромные. Раньше мальчики предлагали вместе с ним разобраться с теми, кто ему «фонарь» под глаз поставил, но он чуть их не избил, слишком остро среагировал. И успеваемость у него еще ниже упала… — И давно? — Года два, два с половиной. — Спасибо… Прости, что задержал. До завтра. — До свидания, Мирон Янович.        Услышав занудное сочетание своего имени и отчества, Мирон скривился. Никогда бы он не подумал, что его хоть кто-то будет так официально называть. Посмеялся бы он над этим, но «статус» не позволяет. Улыбка на миг украсила лицо, а затем Фёдоров устало уронил голову на руки, а затем и на стол. Что же такое с этим Славой случилось? Мужчина не понимал, что двигает им, откуда этот интерес к нескладной фигуре. Но юношу точно было жаль, хотелось помочь. В голове всплыло лицо с виноватой улыбкой и опущенными глазами, под которыми красовались темные синяки от недосыпа. Наверное, с ним происходит что-то действительно плохое или даже ужасное. И нужно помочь. Но как помочь тому, кто в твоей помощи не нуждается? Историк тяжело вздохнул, поднимаясь со стула. Половицы старого школьного паркета участливо скрипели, когда он покидал кабинет, а дверь глухо ударилась о косяк. Ключ неприятно щелкнул в скважине. В коридоре было пусто, видно, он один из последних покидает здание школы. Что ж, завтра ему предстоит сюда вернуться. И возвращаться каждый день.