Что такое империя?

Глава II.        Слава опять не выспался. Он устало выключает будильник, который, наверное, ещё его прадеда на завод будил, и поднимается с кровати. Ноги касаются холодного пола, а затем двигаются в поисках тапочек. Раскалывающаяся голова находит исцеление в прохладных ладонях. На долю секунды он замирает. А вместе с ним, кажется, останавливается весь мир, даже планета не вращается. Но эти спасительные секунды разрушаются звоном битого стекла, отдающимся жуткой колкой болью где-то в висках. Слава слабо и устало стонет, опрокидываясь обратно на подушку, но от резких движений голову лишь сильнее сжимает в тисках. Машнов верил, что тело, бьющее на кухне посуду, наконец спит. Но это было, кажется, лишь расплывчатой мечтой, а тихое утро — миражом, не менее желанным, чем глоток прохладной воды для погибающего в пустыне.        Юноша с трудом заставляет подняться себя с кровати. Слава без желания направляется на кухню, надеясь, что станет невидимкой минуты на четыре, пока электрический чайник вскипит, и парень сможет налить себе чай. Но ОН сидит на кухне, разглядывая дверной проем, будто ждал только Славу. Имени человека он не помнил и не знал, точнее, пытался себя в этом убедить. Каждый день Машнов убеждал себя, что не знает вечно пьющее ТЕЛО на кухне, которое зачем-то выпустили из тюрьмы раньше. Слава надеялся, что хоть доучится спокойно. С возвращением ТЕЛА мать слегла в больницу. Лечение ей оплачивали бабушка и дедушка Славы, пока сам парень дал им крепкое обещание, что сможет обеспечить себе достойное существование. Но юноша лукавил. Ел он нормально на прошлой неделе в гостях у соседки, которой помогал в мелких делах по дому — сменить лампочки, что-то починить, что-то прибрать. Совесть не позволяла взять у бедной старушки предложенные деньги, но урчащий живот не мог отказаться от вкусного обеда. Обычный суп больше напоминал пищу богов. Вспоминая вкус нормальной еды, Слава еле уговорил свой живот не урчать, понимая, что в их холодильнике повесилась мышь. В хлебнице лежал чёрствый чёрный хлеб, целых три кусочка, а также половина плесневелой буханки белого. В сочетании с одинокой сосиской в холодильнике, которой давно пора на помойку, это представляло собой неплохую закуску под водку для НЕГО. Славе достаточно чая. Живот болезненно скрутился, когда глаза опустились вниз. Пьяное ТЕЛО разбило электрический чайник. Металлический ОН уже давно куда-то дел, поэтому Слава лишь прикусил губу. — Спасибо за вкусный завтрак, папочка, — выдавил из себя он, наполняя фразу всей своей болью и желчью, что были внутри и заставляли гнить душу.        Он честно собирался после этого уйти. Слава даже развернулся, чтобы быстро собраться в школу и свалить из этой квартиры. Но его рывком повернули обратно, а удар в лицо парня остановил. От неожиданной боли брызнули слезы, но они тут же исчезли. Видно, такая фраза задела ТЕЛО так же сильно, как ЕГО кулак Славин нос. Протирая рукой лицо, он понял, что крови много. Проглотив застрявшее в горле «урод», Машнов гордо покинул кухню. Ему мать не простит, если он ударит в ответ. Мать не простит, если он выставит ЕГО за дверь, не пустит в квартиру, заставит доживать в подъезде или на улице. Мать ЕГО любит, кажется, больше, чем любит Славу. От этого немного больно. Но парень верит, что будь она сейчас не в больнице, то положила бы всему этому конец. Мама ведь упекла ЕГО в тюрьму на пару годочков, когда ОН не только её ударил, но и мелкого Славу. Паренёк тогда мать защитить пытался, но ТЕЛО было способно его оттолкнуть одной ногой. ОН и оттолкнул, Слава пролетел полкомнаты и больно ударился о холодильник, а мать тогда хорошенько приложила сковородкой ТЕЛУ по лицу.        Слава умывается ледяной водой, веря, что это остановит кровь. Умывается долго, так, что пальцы уже начинают неметь от холода и головная боль почти не чувствуется. Смотрит в разбитое зеркало, оценивая свой внешний вид. Отвратительный. Синяки под глазами делают из Славы забавный косплей на панду, а разбитый нос делает образ крайне жалким. Не думал парень, что в семнадцать лет, когда у всех в голове пьянки, веселье и безумие, он будет проклинать свет, что очередное утро похож лишь на жалкую панду. Кому он таким нужен? Слава пулей преодолевает расстояние между ванной и его комнатой, запирая дверь на хлипкий замочек. Он прижимается затылком к двери, ладонями скользя по мягкому дереву. Поднимает глаза к потолку, любуясь на пятна. Пятна были от впитавшегося сигаретного дыма, ведь раньше Машнов не запирал комнату, а потом ТЕЛО стало курить у него, если на кухне становилось холодно. Были пятна от того, что в этой прогнившей пятиэтажке протекал иногда потолок, а в ЖЭК он успевал звонить далеко не сразу. А ТЕЛУ было плевать. Слава залез в свой тайник, где лежали деньги, которые он кое-как после школы зарабатывал. Таскал что-то тяжелое, если болела спина или руки, то раздавал листовки. Оставалось всего немного. Он провёл в голове расчеты, чтобы вычислить, не вытащило ли чего у него ТЕЛО. Купил маме лекарство, фрукты, книгу (у неё был день рождения), поругал себя, что не купил ни одной розы, но удачно нарвал ромашек. Всё правильно. Толстовка уже начинала трещать по швам, значит, нужно посмотреть, сколько будет стоить самая дешевая толстовка. Или пока никто не видит из одноклассников, направиться в секонд-хэнд. Но во всяком случае Слава решил, что средств на обед и завтрак в школьной столовой у него нет. Лучше походить голодным, чем потом слушать в спину, что ходит он в дырявой одежде. Чувство гордости у Машнова было развито до безумия хорошо.        Парень быстро выбежал из квартиры, закрывая входную дверь на один оборот. Может, ему повезёт, грабители смогут её отпереть и случайно пристукнут ненужного свидетеля внутри? Слава нехотя оборачивается на «доброе утро», демонстрируя на лице «боевую отметину». — Доброе, — протягивает он сквозь зубы, но пытается выглядеть довольным и счастливым. Попытка была абсолютно провальной, хоть Слава и молился всем известным ему богам, чтобы все прошло успешно. Дружелюбие не помогло не выдать легкое раздражение от взгляда, полного сочувствия и жалости, от взгляда, который бил ниже пояса. — Что с тобой? — интересуется соседка, изображая из себя полную дурочку, не обращая внимания на солидный возраст. Она знает ответ, но так, кажется, убеждает себя, что все не так плохо. Даёт Славе обмануть себя. — Упал, — стонет Слава сквозь зубы, всем видом прося женщину оставить разговор. Она подходит ближе, касаясь его плеча, на котором висит серый портфель с трижды штопанной лямкой. — Пойдём обработаю. Я ведь врач, ты же знаешь, — она говорит мягко и с улыбкой. Ведёт его в свою квартиру, а там обрабатывает рану, заботливо дуя и улыбаясь, как родная мать. Славе иногда кажется, что эта соседка его ангел-хранитель. В бога он не верил, но иного объяснения её доброму сердцу просто не находил. Её отвары спасали его при любых болезнях, когда температура превышала любые допустимые нормы. Она выхаживала его, как собственного сына. Детей и внуков у неё не было, правда. Единственный ребёнок погиб на фронте во время Афганской. Война сделала из неё человека с самой доброй душой, которую только Слава знал, но оставила огромные раны и вечно грустные глаза. — Спасибо, — тихонько произносит парень, когда старушка убирает аптечку. Седые волосы, представляющие собой густые нити серебра, были убраны в строгий пучок. На ней был длинный сарафан из тёмно-серой юбки и верха чуть посветлее. Длинные рукава кончались белоснежными манжетами. Манжеты, кстати, у неё всегда были чисты. — Не за что. Ты меня всегда так выручаешь, не могла же я тебе не помочь. Кстати, у твоей мамы день рождения ведь был. Я заказала ей женскую сумку, но на почте что-то перепутали и привезли мужской школьный рюкзак. Они не вернут. Возьми себе, хорошо? Конечно, не прямо твоей маме подарок, но все же. Она у тебя золотая женщина.        Слава знал, что соседка лукавит, но кивнул с благодарностью, соглашаясь играть по её правилам с её легендами. Рюкзак ему сейчас был больше, чем просто нужен. Висевший на плече вот-вот окончательно порвется, ведь новая школьная сумка была обменена ТЕЛОМ на два пузыря. Она принесла из другой комнаты рюкзак, который был точной копией того, что сейчас был на плече Славы. Только новый. Не рваный. Несшитый. Машнов очень бережно перекладывал учебники и тетрадки с болью читая «ученика 11 «В» класса Вячеслава Машнова». Почерк был у него красивый. Так ему все говорили. Раньше учителя просили его писать дату на доске вместо них, иногда доверяли оформление журнала. Но такой почерк был достигнут долгими воспитательными работами. Каждая неаккуратная буква в детстве несла за собой наказание и удары, которые становились сильнее, но выглядели безобидно. Слава выработал в себе привычку всегда-всегда писать красиво и разборчиво, ведь если ОН не мог прочитать слово, то об это слово тушили сигарету, а затем заставляли переписывать сначала всю тетрадь. Жестоко. Но результатом ТЕЛО было довольно. — Хочешь какао, Слав? Я тут сварила, мне одной много. И кашу приготовила, угощайся, милый.        Слава вдохнул поглубже, наполняя легкие запахом каши и какао, а ещё свежего хлеба, который соседка выпекала сама. Но он лишь прикусил губу, чтобы не подавиться слюной и отказать. Он ей ничего не сделал, чтобы объедать. — Спасибо, но не нужно. Виктория Сергеевна, я в школу опоздаю ведь, какой завтрак? Да и кушал я, — Слава выпаливал сразу все причины, чтобы не нашлось у соседки оправданий и идей, как уговорить его поесть. И прежде, чем она успела сообразить, Машнов поднялся, прощаясь и покинул квартиру после улыбчивого: «ну иди, иди».        В школе день опять начинался с истории. Парень замер возле кабинета, дёргая ручку, — закрыто. Значит, Мирон Янович ещё не пришёл. Он глянул на часы. Да, было бы удивительно, если бы хоть кто-то пришёл. Но ничего, посидеть в тишине тоже можно. Слава забрался с ногами на лавочку, обнимая руками рюкзак, а головой упираясь в стену. Он начал засыпать, вдыхая запах свежей краски, доносившийся из библиотеки, которую ремонтируют третью неделю. Очнуться Славу заставил голос преподавателя, поспал он минут двадцать, но голова уже не болела. — Я заманался, Вань. Все сегодня через жопу. Вместо кофе налили чай, в автобусе на меня налетела какая-то бабушка, что я, видите ли, ей своей аурой день испортил…, а класс? Класс хороший. Нет, любимчиков у меня не будет. Вань, блин, какие старшеклассницы? Я учитель, а тебе нужны таблетки от озабоченности. Ой, щас, я тебе вечером перезвоню, я не один в такую рань в школу приперся. Пока-пока. — Вы могли бы ещё говорить, правда, я не подслушивал бы, — проговорил Слава, опуская ноги с лавочки. — Да о чем с ним разговаривать, если до сих пор одни старшеклассницы и интересуют. Ваня из тех людей, кто со школы не меняется, — Мирон улыбнулся, вспоминая о друге, который оставался ждать его в Питере, пока сам Фёдоров застрял в такой дыре, как Хабаровск.        Учитель недоверчиво глянул на край лавочки, где были ноги Славы, протерев его своей ладонью, он плюхнулся. — А Вас что интересует? — спрашивает Слава совсем неуверенно. Обычно учителя о себе говорить не любят, но об историке хотелось узнать. К тому же, вчера на классном часе Мирон Янович открыто всем говорил о себе. Сейчас он задумался всего на миг, раскрывая пакет с какой-то ароматной выпечкой, а стакан с чаем перемещая на пол. — Средневековая литература, — улыбается учитель. — Да и вообще литература в целом, читать я люблю до безумия, — произносит он задумчиво, двумя пальцами извлекая из пакета пончик и надкусывая. Живот Славы чуть не издал трель помирающего кита, юноше пришлось всю свою силу воли применить, чтобы такого не произошло. — Угощайся, у вас в кофейнях очень щедрые люди работают, глухие правда, но щедрые. Пончиков столько навалили, да так обильно посыпали, что я лопну, если один съем все. Бери, бери.        Слава скромно вытаскивает пончик, откусывая маленький кусочек, будто он был мышкой. Но даже маленький кусочек он тщательно пережёвывает. Правда, стоило это больших усилий, наброситься на еду хотелось больше. Но диким выглядеть не хотелось. — А кофе у вас тут где вкусный делают? — Вкусный? Нигде, — честно отвечает Слава, перебирая в голове все забегаловки. — Зато у нас самый вкусный чай. — Не люблю чай, — кривится Фёдоров. — День хорошо начинается только тогда, когда он начинается с кофе.        «Наверное, поэтому так плохо начинается каждое мое утро», — наивно думает Слава, будто ребёнок. — Вы просто чай пить не умеете, вот и не любите, — улыбается Слава. — Как можно «не уметь пить»? Покажи, как надо, раз чай только «по-особенному» пьют, — с этими словами Мирон подаёт Славе кружку чая, которую недавно приобрёл под видом кофе в одной из кофеен. Парень принял кружку, вдыхая приятный запах. Он как-то заумно комментировал свои действия, отчего Мирону только смеяться хотелось, а затем, сделал небольшой глоток с выражением лица полным блаженства. — Ну амброзия же, а не чай, Мирон Янович! — Дай-ка попробую, — ухмыляется историк, делая пару глотков, представляя то, что описывал Слава. Как солнечные лучи скользят по чайным полям, как кипяток заливает заварочные листья, как они отдают свой вкус. И Фёдорову действительно показалось, что стало вкуснее, но такие мысли он отогнал — бред и самовнушение. — Эх, все равно даже амброзия с кофе не сравнится. Пей свой самый вкусный чай, а я лучше перейду на растворимый кофе. — Спасибо, — тихонько произнёс Слава, принимая стакан и делая ещё пару глотков. Теперь желудок счастлив. Половина пончика и пара глотков чая — вот что делало день лучшим из дней. — Кто это тебя так приложил? — спросил Мирон, намекая на разбитый нос. Машнов понимал, что твердить о падении — смешно. — Заступился за какую-то девушку. Вот мне и прилетело, — объяснил Слава, пригубив ещё чая. Такое с ним было, но давно. И тогда ему не нос разбили, а ребро чуть не сломали, но какая разница? — Так ты у нас, Слава, герой? — Такой себе из меня герой. Такой себе, Мирон Янович.