Что такое империя?

Глава XXII        Слава охвачен мыслями о том, что это неплохое логическое завершение их истории. Но трубку поднимает, ведь не хочет, чтобы это заканчивалось. Он не может позволить себе навсегда потерять Фёдорова. Только не сейчас. — Короче, меня зовут Ваня, можно Светло. И я заделался крестной феей, собираясь спасти ваши отношения с Мироном Яновичем, — выпаливает парень с экрана очень весело, словно все это тупо «по фану». Словно все будет слишком просто.        Скайп изображение заметно портит. Разговаривать вживую было бы много удобнее, но выбирать не приходится. Да и самого юношу хотелось бы разглядеть без помех. — А ты-то его откуда знаешь? — недоверчиво и немного ревниво интересуется Слава, не понимая, куда себя девать.        Вопрос кажется максимально правильным в такой ситуации, но звучит отчего-то по-детски обиженно и самую малость глупо. — От верблюда, — весело произносит за кадром кто-то, но в объектив быстро попадает лучший друг Мирона. — Привет, Слав. Тебе этот лысый мистер «если Гриша тронет мою девочку, я вас двоих порву» ещё не надоел ведь? — Какая у Мирона девочка? — тут же переспрашивает Слава, а в мыслях у него проскакивают сомнения — не зря ли он на звонок ответил? — Ваня, ты дебил, — тянет Светло, закатывая глаза и быстро переключаясь на Машнова. — Сам про неё узнаешь. Ничего, что стоит хотя бы капли ревности. Так вот, ты ведь уже знаешь, что Мирон в Питер перебираться будет? В мою школу как раз историк нужен. А ещё в моем классе точно найдётся место для одного ученика. Улавливаешь?        Светло говорит быстро и на эмоциях, суть теряется в куче фраз. Никаких подробностей — всё строго по факту.        Слава недоверчиво смотрит на Вань. Кажется, они спятили. Парень стал внимательно высчитывать, сколько у них времени. Если в Хабаровске время неумолимо тянется к часу дня, то в Петербурге вот-вот часы пробьют шесть утра. И чего им не спится? — Вы мне предлагаете сбежать в Питер? Из меня вообще не очень жена декабриста, я вам скажу.        Слава пытается шутить — не выходит. Молодые люди с экрана на него совсем внимания не обращают, начинают быстро между собой переговариваться. — Мы хоть Мирона предупредим, что Слава с ним едет? — уточняет Евстигнеев. — Ага, конечно, он тебе за полчаса придумает миллион причин, почему это дерьмовый план, почему мы не можем в это лезть и почему Слава не может поехать. Поэтому это будет сюрприз. — А для тебя почему это хороший план? — спрашивает мужчина у юноши, опережая Славу с аналогичным вопросом на секунду. — Потому что я не думаю о его недостатках. И тебе не советую. Если верить, то и так пронесёт, — пожимает плечами Светло.        Машнов тяжело вздыхает, привлекая к себе внимание. Когда Вани уже смотрят на него, юноша начинает высказывать свои не самые приятные мысли. — А вы оба вообще уверены, что я в Питере лишним для него не буду, а? Одно дело интрижка в дыре вроде Хабаровска, а другое — любовь в культурной столице.        Ученик ожидает, что они хоть на секунду задумаются, но у его ровесника, видимо, на все ответ и реплика есть. — А, ясно все с ними, два сапога пара. Вот этот твой историк, который такой весь из себя сильный и независимый, сейчас небось головой об стену бьется, последние мозги вышибает, а может опять все в виски топит. Я тебе серьёзно говорю, я с вашего «разрыва» видел его два раза, больше не перенесу, выглядит так, словно ему дорога лишь в утиль. Поэтому, чтобы все добрые люди просто так не терпели ваши кислые мины, то ты, наш совершеннолетний друг, руки в ноги и бегом в свою школу, забирать документы по причине перевода в другое учебное заведение. Девять обязательных ты закончил, так что вопросов вообще не будет. А потом дуешь на вокзал и покупаешь билеты, как у Мирона, всю инфу скинем сообщением. И оба живете счастливо.        Парень говорит отчего-то слишком быстро. Возможно, его захлестнула идея спасти чьи-то отношения. Быть может, просто план вызвал этот детский восторг. Или речь специально быстрая, чтобы никто не мог заметить недочетов. — Мне кажется, что ты вообще не знаешь, о чем говоришь, — вполголоса говорит Машнов, опуская взгляд на клавиатуру.        Славе кажется, что он за пару мгновений себя ещё сильнее накрутит. Но лучший друг Фёдорова подаёт голос. Он говорит более спокойно, чтобы донести каждую свою мысль. Будто боится, что будет не услышанным и непонятым. — Слав, но меня-то послушай. Я знаю Мирона огромное количество времени. Помню все его состояния. И ты... ты с ним что-то нереальное творил. Парень, он ненавидел дыру, куда отправил себя в ссылку. А с тобой он даже уезжать оттуда не хочет. Он ни о ком с таким воодушевлением не говорил, понимаешь? Поверь, ты ему чертовски нужен. И плевать какой город за окном. — Правда?        Ваня тихо кивает, а Светло медленно исчезает из кадра. Слава отчетливо понимает только одно — ему нужно вернуть историка в свою жизнь, в свои будни. И пусть это будет бегством. Но Фёдоров того стоит.

***

[следующий день после разговора Славы и Вань]

       Утро историка — сплошные сборы. В сумку летит то, что по какой-то причине не улетело вчера вечером. Коха жалобно мяукает в переноске, в историке растёт желание завыть вместе с ней. Кошка не хочет никуда уезжать, Мирон тоже совершенно не желает покидать это место. Но нужно. Ваня лишь одинокое сообщение отправляет, что будет ждать приезда.        Мирон вспоминает, сколько придётся торчать в поезде. Пять дней и ещё около восемнадцати часов, кажется. — Скоро мы будем в новом доме, Кох, — произносит мужчина, аккуратно вынося кошку в переноске из квартиры.        Пожитков у него оказалось не так много — один огромный походный рюкзак и отдельная сумка для книг. Кошка в переноске испуганно жалась и пронзительно мяукала, и он не уставал говорить ей успокаивающие слова.        Мирон правда пытался успокоить животное, но пока, ему нужно было, чтобы успокоили его самого. Дорога до вокзала — одно из самых сложных испытаний в его жизни. Но выбирать-то не приходится.        Мысли в голове путаются, образовывая словно нитяной комок. Так хочется обратно в детство — мир, где важнее котёнка ничего и быть не может. Но с возрастом появились удушающие рамки и слова — надо, следует, должен. Фёдоров считал, что никому ничего не должен, но понял, как ошибся.        Он должен был Ване такого же лучшего друга, как сам Евстигнеев, который поймёт и поддержит всегда. Мирон должен был Кохе самую лучшую жизнь для кошки. Ученикам хорошее образование. Он должен был Славе счастье. Огромное. То, которое парень заслуживает.        Мирон устало приземляется на скамейку на вокзале. Людей почему-то совсем мало. Как будто все решили на мгновение оставить его наедине с проблемами и мыслями. Он наклоняет голову, обречённо разглядывая камешки под ногами, надеясь, что в Питере все будет уже хорошо. — Доброе утро, — шепчет до боли знакомый голос на ухо.        По шее от тёплого дыхания бегут мурашки. Историку кажется, что это лишь мираж. Но Слава был слишком реальным, на мгновение уткнувшийся носом в скулу, а затем отстраняющийся с искренней улыбкой. — Ты меня не возненавидел, — Мирон сам не понимает, вопрос это или утверждение для самого себя. Напоминание, что все, кажется, в порядке.        Слава отрицательно качает головой, а с губ слетает: «совсем нет». Историк смотрит недоверчиво на школьный рюкзак и понимающе кивает. — Проводить пришёл, да? — Мирон глотает слишком шумно. Даже, кажется, испуганно, что прощание будет. — Я еду с тобой, — улыбается Машнов. — Да, в твой дождливый Питер.        Что происходит, преподаватель не понимает. Хлопает огромными глазами, пытаясь переварить сказанное. — Но… ты… это… неправильно, — с перебоями шепчет историк под пронзительным взглядом Славы. — Не, не, не. Хоть раз в жизни меня выслушай. С первого дня нашей встречи ты показался мне особенным. Не было таких учителей в нашей школе и таких людей по всему городу. Ты заботился обо мне, пока я пытался строить какие-то стены от всего мира, ища в них защиту. Но в моей жизни появились твои объятия. Тогда я понял, что защищают меня они, а стены только изолируют. В тебя влюбляются все, я не понимаю, как ты так очаровываешь людей, но факт остаётся фактом. И какая же гордость жила во мне, зная, что твои прикосновения принадлежат только мне. Со временем я начал понимать, что ты чувствуешь то же самое, но поверить в это никак не мог. Ты же был просто нереальным. И ты был моим. Точнее, ты и сейчас мой, кто бы что ни думал и как бы далеко ты меня ни слал. У меня без тебя едет крыша, понимаешь? Я не могу спать, не хочу есть, я только и делаю, что о тебе думаю. Ты у меня в голове поселился. И я не хочу, чтобы ты уходил из моей жизни. Я не могу позволить этому случиться. Я люблю тебя, понимаешь ты это, понимаешь?        Мирон Славу обнимает, утыкаясь носом куда-то меж рёбер. Юноша аккуратно, словно боится спугнуть, проводит тыльной стороной ладони по позвоночнику историка. — Я тебя люблю, — слышит Машнов вкрадчивый шепот.        А затем он слышит одинокое мяуканье, что раздаётся за спиной Фёдорова. Мирон тут же размыкает объятия, перетаскивая переноску на свои колени. — Шизя? — восторженно спрашивает Слава. — Это ты его купил? — Шизя, — кивает Мирон. — Только вот ветеринар сказал, что я идиот, что у нас кошка, а не кот. Поэтому, знакомься, Коха. — Я полностью согласен с ветеринаром, ты идиот, — улыбается Слава, оглядываясь. Людей на перроне нет совсем, точнее, они может и есть, но далеко от этой лавочки. Юноша смело подаётся вперёд, целуя историка и отстраняясь прежде, чем на поцелуй ответят. Рука ещё пару мгновений держится на чужой щеке. — Я… я так много тебе сказать должен. И просто прости меня. Ты мне очень дорог, правда. Я никогда не относился ко всему, что нас связывает, как к интрижке. Ты всегда был чем-то большим.        Слава улыбается. Внутри у него цветение весны — тёплое, яркое, нежное и трепетное, оно охватывает весь организм, разливаясь эмоциями счастья по телу. Ему хорошо. Он услышал то, что хотел. И слова придавали ему не только уверенность в себе, но и что-то такое, что в древности обозвали бы Великой Силой. Ощущение, что способен свернуть горы по щелчку пальцев.        Чувства историка были похожи на старинное полотно. Самые разные нити переплетались между собой в красивый узор, заставляя внутренности дрожать. Они были всем тем, ради чего стоит жить. В Мироне живо и чувство вины, но оно падает пред необычайной нежностью, что разливаются от одного присутствия ученика. — Как твоя мать отреагировала на то, что ты едешь в Питер? — вдруг спрашивает Мирон у Славы, незаметно переплетая их пальцы. — Она... она ещё не знает. Я там записку оставил, что их разговор услышал, ну из-за чего ты уехал, поэтому мне срочно надо тебя найти и перед тобой извиниться. Только не начинай, что всё это неправильно. Я уезжаю вместе с тобой, это не обсуждается. И даже не думай пытаться меня прогнать. — И в мыслях не было, — отвечает Фёдоров, покрепче сжимая ладонь Славы, напоминая о том, что он не иллюзия и всё ещё здесь. — Не могу потерять тебя ещё раз.        Слава, чувствуя неимоверное спокойствие, кладёт голову на чужое плечо, прикрывая глаза. Чувствует, что губы историка на мгновение касаются его затылка.        Машнов улыбается. Столько всего произошло за это время, что момент спокойствия и счастья отпускать совсем не хочется. Везде мерещатся империи — в чувствах, в людях, в их мечтах и надеждах. Они скрываются в каждой фразе и в признании в любви. Их так много, что начинаешь теряться. Слава корил историка за то, что тот был влюблён в империи, забывая, что не раз Мирон называл так самого юношу. И что для него империи были большим, чем сухим определением в конце учебника истории или заученного классами со страниц википедии. — Мирон Янович, что такое Империя?        Слава шепчет, боясь, что спугнет момент. Улыбается, зная, что историк сейчас улыбается в ответ. — Я… я не могу объяснить, Слав. — произносит вполголоса Фёдоров, вспоминая все свои чувства — внутренние падения и воскрешения, веру и действия. — Но, я уверен, ты это чувствуешь.        Он был прав. Слава чувствовал.