Мужчины и любовницы

      Напряжение давило на солнечное сплетение, а боль застряла в межреберье — ни вздохнуть, ни выдохнуть. Я уже не знал, куда деваться, чем занять руки, чтобы хоть на пару часов ослабить пружину внутри. Что-то чувствовал, но стоило лишь попробовать подобрать слово, почувствовать его на языке — как тут же становилось не тем, неправильным, глупым и тусклым. Напряжение — единственное, что придумал за годы жизни этой сраной пружины. Часто она заставляла метаться и творить невнятную, непонятную даже мне дичь. И жалеть, жалеть, жалеть то ли себя, то ли тех, кто в этой дичи участвовал. Ту же Джилл. Бесила так сильно, что хотелось сломать ей руки, и именно от этого становилось ее жаль. Хотя постоянно в голове жила мысль, что она знает, что со мной происходит, и специально усугубляет, будто хочет, чтобы окончательно слетел с катушек. Не знаю, как такое может быть, и зачем она в самый неподходящий момент начинает многочасовой штурм любого моего мнения. Так и сейчас. Я сказал… Да не помню уже даже что — может рассказал сон, в котором выплевывал зубы в ладонь и смотрел, как хлеставшая изо рта кровь заливает пол. Или что вот-вот уеду в Эдинбург на съемки. Или что если уж решила худеть, то не стоит жрать пончики. На самом деле, я уже не мог дождаться, когда же, когда же начнутся съемки, чтобы я мог избавить себя от ее присутсвия.       — Ты делаешь только то, что ты хочешь делать!       Какие ебаные шотландские гадания на козлиных костях она практикует, чтобы вот так легко находить поводы для препирательства? У меня не было сил встать с дивана, чтобы выйти из комнаты, и вместе с этим чувствовал, как крепнет внутри решимость дать ей по лицу.       Где-то я уже слышал это, совсем недавно — мое «я» затмевает все вокруг, только почему-то ни одна тупая сука не поняла — никакого «я» у меня нет. Иногда с трудом понимаю, где я, а где очередной герой очередного фильма, наверное потому и стал актером, а не слесарем, как пророчил отчим: «Сам-то ты, Марк, та еще ублюдина, но хоть руки из нужного места» — жалкая попытка найти собственную суть. Интересно, я правда эгоист и мудак, или та же Джилл хочет, чтобы я чувствовал себя так?       — А ты, блядь, нет. Ты не такая.       — А речь не обо мне! Речь о тебе и твоем поведении! Да посмотри ты на меня! — схватила меня за руку, чтобы развернуть к себе, и тут пружина выстрелила со свистом, отозвавшемся в голове.       — Не смей меня трогать, еб твою!       Резко сел, перехватывая ее руку и сжимая запястье изо всех сил. Сука. Мерзкая, отвратительная сука. Ненавижу, когда трогают, когда влажное тепло разливается по коже, наползая ремнем на шею — хочется сразу же вздернуться, лишь бы больше никогда ничего не чувствовать.       — Отпусти! — Джилл завизжала, изо всех сил дергая руку на себя. Чувствовал, как кожа под пальцами натягивается. Захотелось отпустить именно в тот момент, когда особенно отчаянно тянула назад, упираясь ногами в сминающийся ковер. Разжать пальцы, и пусть летит, пусть трахнется головой от угол тумбочки и не будет больше существовать. Кажется, оскалился. Нет, конечно, нет. Я так не сделаю. Зачем, зачем все это?! Жалкие трепыхания, невразумительные отношения. В какой-то момент, наконец, разжал захват и, чтобы удержать равновесие, Джилл сделала два судорожных шага назад, открывая и закрывая рот. Ебанная золотая рыбка.       Ничего нет внутри кроме убийственной силы отвращения, почти омерзения: смотрел на нее, и напряжение все росло и росло, становясь нестерпимым, у меня словно все внутренности в узел завязались и от ярости разорвались на лоскуты, еще минута, и кровь польется из глаз, как во сне.       Я встал и почти побежал в прихожую. Только бы не видеть ее, только бы не видеть эти плаксиво перекошенные губы и распахнутые испуганные глаза, из которых вот-вот потекут слезы. Как моя чертова мать, которая давила, пока ты не начинал выть и орать, и тогда она смотрела на тебя с брезгливостью и черной, только ей понятной радостью, выговаривая сквозь зубы: «Псих вырос!» Я вырос психом сам по себе, конечно, никто ведь не старался, чтобы стал именно таким, больным и неугодным.       — Марк, ну куда ты собрался в час ночи! Марк! — Джилл размазывала сопли по лицу, стоило на это взглянуть, как к горлу подступила тошнота, а пальцы перестали гнуться от злости, из-за этого все никак не мог найти куртку на вешалке, разгребая тысячу одинаковых пальто. Стоит только пустить бабу в свою жизнь так все — прощайся с ней, она займет все, приткнется в каждый угол и разбросает там свои херовы вещи, ясно говоря — «теперь ты мой». Начал скидывать пальто на пол, хотелось пнуть их, представляя, что внутри Джилл, и получить от этого просто фантастическое, колоссальное удовольствие. — Марк, зачем ты так себя ведешь, ты что хочешь, чтобы я умерла?       О, это был ее любимый вопрос. Риторический вопрос, после которого мне надо по привычке поджать хвост и ползти в сторону кухни, напиваться в попытке хоть как-то совладать с собой и потом орать что-то бессвязное, пока она красиво страдает, заламывая руки и себе и мне своими рыданиями. Но в башке перещелкнуло, я даже услышал этот звук — как от выключателя — и наступила темнота.       — Да, я хочу, чтобы ты сдохла! Чтобы сдохла! Да! Да! Я хочу!       Джилл замерла, снова превратившись в рыбку. Смотрел, как дергаются губы, они вот-вот скривятся, чтобы выдать что-то новенькое, нетривиальное, чтобы подобрать ко мне новое определение, как будто бы я их все не выучил назубок, но поздно — не успела — я схватил куртку и выбежал вон.       Никогда больше.       Никогда больше я сюда не вернусь.

***

      Могу сколько угодно… Сколько угодно оправдывать себя, но только нужно ли? Напряжение растворилось в пяти пинтах пива, которые плескались теперь на уровне глаз, и все вокруг было таким замечательно нечетким, плывущим, зовущим, что я почти сумел почувствовать себя хорошо. Даже вернулась потребность быть веселым и обаятельным, и женщине без имени — не смог его запомнить, оно было коротким и подходило скорее кошке, чем человеку — это явно нравилась. На самом деле все просто — тут ухмыльнись, там отведи глаза, хмыкни, хохотни, возьми за руку, и уже можешь чувствовать, чем пахнут ее волосы. На этот раз они пахли чудно — жженым сахаром: вязкий, тягучий запах, неотделимый от тяжелых прядей. Пропускал их сквозь пальцы, то ли стараясь успокоиться, то ли просто нравилось, как блестит на них свет вялых потолочных ламп. Не мог понять. Я вообще никогда не мог себя понять. Что за паб, почему именно эта женщина, как ехал на такси. Ничего не помнил.       Когда был в Сомерсете, видел осколки Второй Мировой — бетонную стену на обрыве: она защищала псивую землю от атак с моря. На асфальтовых прямоугольниках когда-то стояли зенитки. Жаль, что нет такой стены, ограждающей меня от окружающих, тогда, быть может, внутри и стало бы тихо. Как только получается у некоторых четко отделять себя от других, делать и чувствовать лишь то, что сами хотят?..       — Пойдем ко мне? Тут недалеко, — посмотрела на меня с таким прищуром, что сразу стало ясно — пьян из нас двоих только я. Все равно. «В оправе алой пены испить, уйти, от счастья замирая, туда, к тебе, где тишь и темнота»*. Вернуться к Джилл? Снова извиняться и уверять, что совершенно не хочу, чтобы с ней что-то случилось? Так я же хочу, я трус и не знаю, как иначе выкинуть ее из своей жизни, только и умею, что подкидывать поводы убежать. А вот эта пока не знает, что я по сути бешеная мразь, и потому молчит, прекрасно понимая, что вся любовь на одну ночь.       На секунду, на какую-то сраную секунду подняла лицо, и свет сломал незнакомые черты. На меня смотрела Ада. Ее темные глаза, её приоткрытые губы. По-моему, захрипел, пиво застряло в глотке. Она меня преследует? Преследует в моей же голове? Мираж разрушился в секунду, стоило лишь дернуться и призрак превратился в реальную дешевую блядь.       — Давай.       Сам не понял, как пропихнул это через глотку. Давай, я попробую оказаться в прошлом, оставаясь в настоящем, и еще раз, может быть в последний, почувствую, что существует еще в этом мире девчушка, которая по-детски трогательно благодарила меня за спасенную от паука игрушку.