Глава 7. Во имя отца
4 августа 2018 г., 14:47
Звук выдернул меня из сна так резко, что от испуга я вскочила на кровати, натягивая одеяло до самого подбородка и трясущейся рукой хватая телефон. Выключен. Видимо, разрядился от чертовых звонков Чарли, которых только за один вечер набиралось под пятьдесят, и это не считая кучи сообщений со смайликами от плачущего до красного то ли угрожающего, то ли намекающего на серьезные проблемы с желудком. Чарльз все взывал к моей совести и каким-то мифическим чувствам — наверное, проблемы там все же не с желудком, а с головой — о каких чувствах речь? О чем-то тупом и горячем, что царапает горло, стоит мне только вспомнить любой обрывок из нашей совместной жизни, которая раньше была нужна только мне, а теперь вдруг стала необходима и ему? С тем же успехом можно попробовать разбудить в Сатурне Гойи нежные отцовские чувства — не осталось ничего, все рухнуло в безумие.
Звук появился снова. О, господи… Стучат в дверь. Я с остервенением потерла лицо ладонями. Только бы не Грегори, пожалуйста. Последний его приход закончился пришиванием грузиков до двух часов ночи к подолу платья Джины, о которых — ну надо же! — забыли. А вызванивать швей было уже слишком поздно. Теперь грузики, наверное, оторвались. Или их пришили не туда. Или платье украли. Или опять порвали. Или дубли платья сгорели. Помню, как-то раз у нас было только одно платье без расходников, и портному пришлось после каждого съемочного дня сшивать его обратно. Как он меня проклинал…
Я встала, чуть не уронив столик с недоеденным зачерствевшим сэндвичем — тунец не лез в горло после десяти вечера, туда вообще ничего не лезло в такое время, разве что табачный дым в нездоровых количествах.
— Иду! Подождите! — Халат не хотел завязываться — пальцы со сна не слушались и шелковый пояс каждый раз выскальзывал. — Да черт бы тебя побрал! — я просто запахнулась поплотнее и открыла, наконец, дверь. Боже мой, лучше бы там оказался Грегори. Но нет. Там стоял Марк с таким выражением неудовольствия на лице, что мне захотелось тут же запереться и лечь спать дальше, сочтя происходящее за дурной сон.
— Чего тебе? — ужасный скрежет вместо голоса, как будто ножом провели по фарфоровой тарелке.
— Как обычно, ты сама гостеприимность, — Марк нетерпеливо кашлянул и бросил на меня полный осуждения взгляд. Эгоизм, похоже, родился вперед него, иначе непонятно, с чего он решил, будто ему должны быть рады в любое время суток. — Осталось только шарахнуть дверью мне по носу. — Жаль, не могу последовать столь ценному совету — Марк успел поставить ногу у дверного косяка. — Может, впустишь?
— Ты меня разбудил, и я…
— Да-да, вижу, — Марк перебил вялые возмущения, скользнув взглядом по моему лицу, и осуждающе поцокал языком. — Пила, что ли?
Кто бы говорил! Пока пыталась придумать ответ поязвительней, Марк, воспользовавшись замешательством, с поистине кошачьей проворностью протиснулся в номер.
От него пахло табачным дымом и вчерашним пивом. Отвратительный коктейль. Я отвернулась в сторону коридора и, уставившись на ковровую дорожку ярко-зеленого дешевого цвета, сглотнула тревогу. Если он опять запьет посреди съемок — будет катастрофа. Десять лет назад пьяный подрался в ирландском баре, получив ножом под ребра.
— Нет. — Наконец, выдавила из себя, борясь с отвратительным густым запахом и только силой воли удерживая себя от того, чтобы не побежать открывать окно.
— А? — Он был больше занят поиском места, где сесть, чем разговором. И за что мне созерцание этого тела в семь утра? После апокалипсиса, что устроил на примерке, общались исключительно по делу, и то приходилось делать вид, что не замечаю его яростных взглядов. И мне это даже понравилось. Когда наткнулась на эту мысль, то не смогла сдержать удивления. Как же так, всегда хотелось большего, а тут, получается, вполне довольствуюсь сухими междометьями и бессвязными диалогами, но от них хотя бы не возникает желание выйти в окно.
— Не угадал, говорю. Не пила. Развлекалась с портье. Ах, что за ночь! Ты себе даже не представляешь… — мечтательно закатив глаза, я натянула на лицо гримасу восторженной дурочки.
Марк недоверчиво хмыкнул, но в сторону кровати все же покосился. Либо свет так падал, либо слегка покраснел. Вот и прекрасно, может разозлится до такого состояния, что лопнет, заляпав стены, а еще лучше — выкатится из номера, брызжа слюной.
— Так чего ты… — я зевнула, рискуя вывихнуть челюсть. — …хотел?
— Да так. Подумал, может пригласить тебя позавтракать.
— Серьезно?! То есть, когда я тебе это предлагала, ты обозвал меня идиоткой, а теперь сам предлагаешь? — А спроси Марк, зачем я это сделала — не смогла бы найти оправдание, потому что распутать клубок практически невозможно: в нем желание возврата в прошлое перемежается с иссушающими попытками это прошлое уничтожить. Но лучше всего, чтобы прошлое каким-то фантастическим образом совпало с настоящим, поглотило его, и осталась только я без прошлого и настоящего, такая какая есть — пустая, озлобленная и недостойная саму себя.
— Почему нет? — Марк дернул плечом, ничуть не смутившись, но зачем-то облизнул сухие губы. — Если, конечно, твой замечательный портье меня не опередил. Считай, что это в знак благодарности за подарок. Мне понравилось. Я даже принес тебе ответный презент, — он полез в карман пиджака. Наблюдая это, скривилась, как будто грузная мадам, что есть силы наступила на мои только что купленные туфли своими похабными балетками с открытым мысом. Я почти упала на угол кровати, еще сильнее кутаясь в халат.
— Не стоит, Марк… Я просто хотела…
Но тут появилось оно. Оно — это фарфоровое… Нечто. Такса медового цвета вытянулась по стойке смирно, явно рассчитывая на вкусный кусочек из рук сердобольной хозяйки. Одна проблема, лап у таксы было не четыре, а восемь.
Пока смотрела на чудо авторского сюрреализма, брови поднялись так высоко, что мышцам стало больно.
— Это Дебра Броз, — Перевела глаза на лицо Марка, он был так серьезен и произнес фразу так значительно, словно все должны знать, кто такая Броз и заходиться от этого в корчах восторга. — Тебе в коллекцию.
Я истерично хохотнула. В прошлый раз Марк подарил мне кольцо — поистине ужасающе неуместный подарок, от которого в горле стоял полынный ком еще неделю. До сих пор помню, как открыла коробочку и оттуда на меня смотрело кольцо, которое просто никак нельзя представить себе обручальным — Saggi, красивое, забавное, НЕобручальное кольцо с секретом. Если нажать на скрытый замочек, то оно распахивалось, как шкатулка, открывая золотой башмачок. Это не могло быть обручальным кольцом. Но я целую вечность смотрела на Марка в ожидании чуда. Ну и что, что я уже была замужем, ну и что, что где-то там был Чарли — я просто ждала. И получила лишь широкую улыбку. Этот идиот так и не понял. Зато в сравнении с теми минутами собственного ничтожества — дикая фарфоровая статуэтка отменный презент.
— Спасибо, — взяла из его рук теплую таксу. Она смотрела на меня глазами с нарисованными завитыми ресницами и если бы не восемь лап, выглядела бы очень мило. — Назову ее Вафелькой.
— Ну, что? Может, все же выпьем кофе? — судя по натянутой улыбке, он боялся отказа. Или, наоборот, хотел его. Я никак не могла понять, зачем Марк пришел. Я никогда не могла вообще его понять. Если бы хоть раз удосужился выразить хоть что-то помимо претензий — они были иного толка, чем те, которыми любил разбрасываться Чарли, Марк никогда не говорил ничего именно обо мне, нет, у него был другой уровень, чуть более здравый — он говорил о моих поступках, наполняя их болезненным искаженным смыслом, будто я специально ему что-то демонстрировала, но вот что именно — этого добиться так и не смогла.
Он смотрел на меня и молчал, сжимая зубы так, что проявлялись желваки. Чего хотел? Чего ждал? Понятия не имею, наверное, надеялся, что прочту его мысли. Вот только ни разу не вышло.
Наверное, он чем-то подавлен, иначе зачем пил накануне? Может, женушка не позвонила и не пожелала спокойной ночки своему сладкому котику.
— У меня были планы, Марк. — Поспать, поесть, помыться и может быть даже подпилить ногти, — так себе планы, но во время съемок и они — шик… Но тут Марк сделал то, что я никогда не могла перенести — погас. Опустил глаза в пол, сложил руки в замок и поджал губы. Это все манипуляции, чертовы дешевые уловки, но они так цепляли, что я готова была согласиться на что угодно, лишь бы не видеть живую мировую скорбь, которая мучала и тревожила меня куда больше отказа от себя. — Черт с тобой, пойдем.
Возможно, у меня и что-то вроде стокгольмского синдрома или я умственно отсталая. Или все вместе. Но кофе точно не будет лишним. Возможно, он даже не встанет поперек горла.
— Но я сама за себя заплачу.
***
— Это просто ужасно… — Любишь ты поворчать, да? Можно подумать, для этого нет повода. В конце концов мне пришлось послать подальше планы на несколько свободных часов! Да, по своей воле, но я же не думала, что окажусь в эпицентре урагана из шумных теток с пакетами из «Теско» и невыносимых детей. Что они тут вообще делают в девятом часу утра? Пусть все исчезнут. Моя голова не выдерживала такого наплыва человеческих страстей, и виски начало нещадно ломить, пока, правда, не до такой степени, чтобы выворачивать сумку в поисках аспирина. Пара девушек с тенями умопомрачительного синего цвета — без цианометра даже не решусь определить оттенок — опознали в Марке того-самого-из-того-самого-сериала и даже затрапезный вид кумира их не смущал. Как, впрочем, и Марка — его ужасный канареечный свитер, наверное, потрясающе будет смотреться на фото в сочетании с густыми тенями цвета Северного моря. Лично я, если бы и подошла к нему, то скорее уж предложить пару фунтов на опохмел, чем за фотографиями. — Можно было взять столик внутри! — буркнула ему в спину, но Марк уже во всю позировал. Как у него лицо не болит столько улыбаться? Я с завистью скользнула языком по своему чуть кривоватому клыку. Кофе успел остыть, а завтрак превратился в неаппетитное месиво; я уже прикончила от скуки свои сигареты, и теперь уничтожала те, что оставил Марк на столике. От количества выкуренного начинало подташнивать, когда сквозь гул толпы до меня донеслась неуместно веселая мелодия, стоявшая у Марка на звонке. Наверняка Джилл. Она уже успела заколебать всю съемочную группу, названивая Марку по сто раз на дню и интересуясь, как идут дела. В Пентонвилле и то надзора меньше. Гримеры посмеивались, что женушка заперла яйца Руни в одном из ящиков туалетного столика, а ключ смыла в унитаз. Иных причин, почему он заделался таким подкаблучником, никому на ум не приходило. Краем уха слышала, что ради нее Марк даже решил продать квартиру. Якобы его драгоценной Джилл захотелось домик поближе к побережью. Вот сука. Надеюсь, статуэтку он прикупил не с денег от продажи. — Миссис Бренан, вы скоро позеленеете! — Марк проворно вытащил из моих пальцев тлеющую сигарету, сминая ее в щетинившейся окурками пепельнице. — Что? Что не так? Я было открыла рот… Рассказывать ему, что чувствую себя идиоткой из-за фамилии Чарли? Что это лишнее напоминание о том, как хотела потерять целый кусок своей жизни, а получила тоже самое только под другим соусом? Вместо кумберленда бефстроганов обед оказался приправлен кетчупом. Вот так поворот! Пришлось сдержаться и ворчливо буркнуть, что Марк неблагодарная свинья и совершенно не ценит моих стараний: — Я, может, не щадя себя, спасаю тебя от медленной и мучительной смерти, а ты… Джилл звонила? Хотела узнать, что кушал на завтрак ее пупсик? — «Пупсик»? — Марк поморщился. — Не знаю, не отвечаю на звонки… — Да ты бунтарь! Лучше бы перезвонил. А то, чего доброго, прилетит ближайшим рейсом проверять, не решил ли ты тряхнуть стариной и приударить за какой-нибудь шлюшкой. — За тобой что ли? — он довольно хохотнул от своей шутки. Слишком довольно. — Не думал напроситься в «QI»? — Слишком мелко для такого таланта как я, Ада, не находишь? Хотя, конечно, еще одна Bafta в коллекции мне бы не помешала… Как думаешь, дадут еще одну? — Ну, когда на Bafta начнут номинировать за великолепную игру правой руки, то несомненно. Она в кадре всегда получается изумительно. Не отличишь от настоящей. — Как грубо, — Марк скривился, отпивая остывший чай. Вот он-то похож на настоящего англичанина — льет в чай пол молочника, цитирует Китса наизусть и изо всех сил сдерживает ярость, правда, чаще всего неудачно. Мне вообще кажется, что внутри у него запаян туман восточного Лондона, оттого иногда смотрит с таким холодом, не забывая растягивать губы в мнимо приятной улыбке. Как говорит моя знакомая оператор: «Главное — держать лицо на людях, а дома есть жена, которую можно отделать «Большими надеждами» Диккенса». Понятия не имею, занимался ли Марк чем-то подобным — меня он не трогал, но самое ужасное, что ловлю себя на мысли — а почему бы и нет? Почему бы ему не залепить той же Джилл пару пощечин? Раньше сама мечтала как-нибудь разукрасить его очередную жену — хотя какая их вина — остались не у дел, как и я, но у них был шанс, краткий промежуток времени, когда Марк был их. Хотя, если вспомнить сплетни и желтые газетенки, то ему лет пять назад вынесли предписание не приближаться к предшественнице Джилл. Но вроде как дело было в пьяных звонках с угрозами. Жалко, у моего отца такого предписания не было, до сих пор отвечаю на ночные звонки трясущимися руками и с сердцем в горле. — А если вдруг мне дадут Оскар, я непременно его тебе одолжу. Должен же у тебя в доме быть хоть один мужик в конце-то концов. — Засранец, — отбросила в сторону крекер, который даже не успела надкусить. — Испортил настроение? Как только у меня вообще возникла мысль рассказать про Чарли с его профурсеткой? Хорошо, хватило мозгов молчать о разводе, а то бы вся съемочная группа во главе с тем же славным Марком перемывала мне кости по костюмерным. Вообще, какой-то не завтрак, а чисто бомбардировки Лондона в сороковых: кто-то прячется в подвале, кому-то повезло оказаться в метро, а кто-то как ни в чем ни бывало продает лаванду на счастье, будто блаженный. — Не твое дело! — скрипнула зубами так, что наверняка испортила эмаль. — Никто не имеет права… — Да-да, только ты можешь лезть в чужую жизнь, — отмахнулся, как от мухи; была бы свежая Таймс под рукой, еще бы и ей добавил. — Ты меня позвал, чтобы издеваться? Тренируешься перед встречей с милой Джилл? — Вот! Вот я о чем! — Марк почти ликующе хлопнул ладонью по столу. — В этом вся ты, Ада. А еще удивляешься, почему от тебя муж сбежал. Я бы тоже… — Заткнись. — Какого черта я все еще сижу с ним? Как чувствовала — надо было остаться в номере. Ему просто некуда выплеснуть все то дерьмо, что накопилось за съемки — видела, как он вчера чуть не вцепился в Брендана после очередной придирки, а Ада всегда прекрасно выполняет роль общественного сортира. — Неприятно? — Марк настолько мерзко ухмыльнулся, что не сдержалась и передернула плечами. Каждый раз как в дерьмо наступаешь, да почему я, черт возьми, надеялась, что сегодня раз все будет по-другому? Что он сможет проявить хоть каплю… Снисхождения, понимания, хоть чего-то. — Ладно, успокойся, я не… Вдохновленную речь перебила вновь раздавшаяся мелодия звонка — сквозь треньканье явственно чувствовалась настойчивость звонившего. Марк, очевидно, тоже это понял, напряженно дернулся и потянулся к своему Блекберри. — Слава королеве! — прошептала одними губами. Трескотня Джилл его отвлечет, и мне не придется выслушивать бредовые оправдания на вроде «я не хотел» и «ты все не так поняла». Лучше держаться подальше… Марк замер, слепо уставившись прямо перед собой и сжимая в руке надрывающийся, телефон с таким усилием, что костяшки пальцев побелели. Затем слишком медленно, будто тот внезапно стал весить с десяток фунтов, поднес телефон к уху. — Да? — И голос сиплый, неживой. — Я тут причем? — в отвращении скривил губы. — Не смогу. Нет. Я сказал — нет! — Интересно, с кем это он? Нет, нет, мне это совершенно неинтересно, любопытство погубило уже множество кошек, не хочу быть одной из них. — С какого… — Марк чуть ли не взвизгнул. — Я что-то ему должен вообще?! Сдох, и ладно! — он с такой злостью швырнул телефон, что тот скользнул по столешнице и упал на асфальт. — Чего уставилась?! — Наконец, посмотрел на меня, вжавшуюся в стул и зачем-то вцепившуюся в ручки сумки. Очень сильно хотелось убежать, но я упрямо продолжала сидеть, чувствуя, как внутри нарастает мелкая дрожь, а на лбу выступает холодный пот. Затравленно огляделась, нет, пока Марк еще не так сильно кричит, чтобы на нас обращали внимание. — Позлорадствовать хочу. Или что я еще могу по-твоему сделать? — наклонилась поднять телефон, чтобы хоть на секунду вывернуться из-под его тяжелого и пустого взгляда. Перед тем, как положить Блекберри снова на стол, бросила взгляд на горящий экран — его дочь на заставке, она очень повзрослела и одевается так же безвкусно, как и все женщины в окружении Марка. — Случилось что-то? — В ответ помотал головой и, не поднимая головы, потянулся к сигаретам, достал одну, но прикуривать не стал, вместо этого сжал в пальцах с такой силой, что табак посыпался на стол. — Ну, выглядишь ты сейчас так, будто… — Я, блядь, может всю жизнь мечтал об этом! Жалко, не успел придушить его своими руками. Можно подумать, блядь, трагедия, блядь, что помер! — Он резко перешел на неразборчивый шепот, видела, как глаза шарят по столешнице, ни на чем не останавливаясь и вместе с этим как будто стараясь найти что-то важное. Дрожь перешла на руки, и я никак не могла ее успокоить, совершенно не понимая, что происходит. — Дома непри… — Ничего. — Марк провел ладонью по лицу, точно пытался смахнуть дурные мысли. Когда снова заговорил, голос был на удивление ровным: — Фред умер. Вот. — Соболезную. — Выдавила через силу. А что еще можно было сказать? «Слава богу»? «Черт с ним, пойдем есть мороженое?» Отчим Марка не тот человек, по которому способна искренне скорбеть. Как и мой отец. Еле сдержалась тогда, чтобы не устроить матери сцену на кладбище, меня просто физически добивали ее надсадные театральные рыдания, только что в могилу не бросалась, не зная, как еще показать горе. Но пришлось вести себя прилично, я даже заставила себя пару раз приложить платок к глазам. Прах к праху… Не понимаю откуда взялась черствость… Хотя отчего ж, понимаю — отец никогда не стеснялся в выражениях, стараясь задеть меня посильнее, до сих пор искренне удивлена, как не задохнулась в помоях, которые лились у него изо рта. «Бездарная тупая девка!» — Хочешь, я договорюсь с Бренданом о выходном, чтобы ты съездил на похороны? — Засунь свои соболезнования себе в задницу. Ни на какие похороны я не поеду. — Я понимаю, но ты должен… — Не понимаешь! Ни ты, ни мать. Срать я хотел! Никому я не ничего должен. Тем более, Фреду! «Ах, что подумают люди!» — Я молчала и часто-часто моргала, стараясь не заплакать, сама не зная от чего — то ли от того, что мне опять указывают на мое место, то ли от того, что Марк кричал прямо как отец, и внутри все завязывалось узлом — хотела лишь, чтобы он замолчал и взял себя в руки. — Давно такой святой стала?! — Просто это повод для сплетен… — я хотела говорить спокойно и ровно, но выходило надрывно, слезы стояли совсем близко. Я хотела прикоснуться к его руке, но он резко ее одернул. Я хотела быть нужной, но я не нужна. Марку никто не нужен. — Знаю, Фред был не слишком приятным человеком… — Ты нихера не знаешь! — он вцепился в мое запястье, оскалившись. — Чего я не знаю-то?! — Дернула руку на себя, вырываясь из захвата — он не особо-то и держал. — Думаешь, забыла, как из-за него все детство с синяками ходил? — Марк отшатнулся, с отвращением уставившись на меня. И я уже наперед знала, что он скажет в следующий момент. Он всегда так говорил. Много-много раз, а потом в очередной раз сбегал и годами пестовал обиду. Просто потому, что самое простое, что можно сделать. — Да… — …пошла я? — закончила за него, вскочила слишком резко, задев пустую чашку, она покатилась к краю стола, но я успела ее подхватить и со звоном поставить на блюдце. — И правда, пойду. Приятного дня вам, мистер Руни, примите еще раз мои соболезнования. Достала из кармана несколько банкнот, бросая их перед Марком, развернулась и ушла. Вот оно, достоинство? Я его чувствую сейчас? Тогда почему плачу?.. Не хочу быть с ним больше. Никогда. Может, отец прав — меня невозможно любить?..
