Мужчины и любовницы

      Чего мне сейчас хотелось, так это поскорее оказаться дома и, лежа в постели, потянуться так сильно, чтобы икры свело судорогой. Лежать и ничего не делать, просто смотреть в потолок.       Затекшая от долгого сидения поясница ныла, будто кто-то вонзал в позвоночник иголки и медленно, ужасно медленно, вдавливал их все глубже и глубже.       Мы уже проехали Хармонсвонт, и впереди вот-вот должен был показаться Западный Дрейтон с домами, ухоженность которых прозрачно намекает — владельцы не пашут на фабрике по заготовке сардин, мечтая умереть раньше, чем выйдут на пенсию. Островок приторной правильности, в котором нет проступка страшнее, чем вовремя не подстричь газон. В этом был весь Саутолл. Наверное, поэтому я и выбрала дом именно тут — легко казаться идеальным, почти эталонным англичанином на фоне петуний в горшках…       В машине было душно, несмотря на работающий кондиционер. Меня начинало укачивать, а боль в спине только усиливала подступающую тошноту. Чтобы хоть как-то отвлечься от кислого комка в горле, достала телефон. Во время полета он был выключен, и теперь на меня вылился поток sms о том, что «абонент Роуз К» пытался дозвониться. И ни одного от Чарльза.       — Замечательно. — От того, что смотрела вниз, на телефон, затошнило сильнее. Вот ведь. Странно, но мне даже немного обидно, что Чарли так быстро перестал меня доставать — как будто чего-то не хватает. Навязчивости и хамства. Да, Ада, здорово, это именно то, о чем стоит горевать. Можно еще пострадать и понастальгировать о временах, когда он на тебе пыхтел, а ты рассматривала потолок и думала, что все же стоило рискнуть и покрасить его в светло-серый.       Роуз я перезванивать я не стала.       Ноусли авеню встретило тишиной, увядшей изгородью и пыльными окнами: если Чарльз и ходил сюда, то светлая мысль прибраться во дворе его голову не посетила. Впрочем, чему удивляться, уже, наверное, активно утешается с Норой, и что она только нашла в этом придурке. А меня вот утешить некому, вопреки чертовым прогнозам Роуз, Марк, после того, как все рассказал отдалился окончательно, и остаток съемок прошел в миролюбивой, пресной атмосфере: общались как-то снисходительно, без желания немедленно друг друга задушить. Возможно, Марку так проще. А я решила не настаивать — однажды это должно было закончиться, а грустить нет сил, столько лет переживала наш разрыв, и вот, наконец, он случился в действительности.       Я кое-как затащила чемоданы в прихожую — от помощи водителя пришлось отказаться, не хотелось показаться совсем уж беспомощной. Хотя молодой араб чуть из штанов не выпрыгивал, как хотел помочь. Надо же у кого-то есть фетиш на женщин средних лет, страдающих от межпозвоночной грыж.       Ужасный мускусный запах с ноткой ванили и чего-то древесного, от которого мне всегда хотелось чихать, ударил в нос, едва я переступила порог. Чарльз не умел пользоваться одеколоном и устраивал настоящие химические атаки, выливая на себя сразу полфлакона.       Замерла, так и не отпустив ручку чемодана, мечтая, чтобы запах оказался галлюцинацией. Чем-то вроде фантомной боли, когда мозг продолжает думать, что отсутствующая конечность все еще на месте.       — Наконец-то. Приехала.       Чарльз явно стоял в дверях гостиной, прямо за моей спиной. Не буду оборачиваться. Ни за что.       — Что ты тут забыл?       Он рассмеялся, а потом произнес фразу, которая все же заставила обернуться:       — Я тут живу.       — Неужели? Ты должен был съехать.       — С чего это вдруг? Из-за той твоей пэмээсной истерики?       — Это была не истерика, а обдуманное решение, катись уже к черту! Сколько можно!       По прежнему чувствовал себя здесь хозяином. Хозяином надо мной. Захотелось швырнуть в него чемодан, может, тогда перестал бы злобно гримасничать. Так и остался подростком, у которого вместо мозга овсянка. Вот тебе и высшая справедливость — задумалась о том, чего не хватает — держи! И почему такое не работает с крем-брюле!       — Тише, тише! — Он вскинул руки, как будто сдавался. «Как будто» — Чарли никогда не сдается, пока не доведет меня до нервного срыва. — Не стоит усугублять. По крайней мере, пока не получу все ответы…       — Что? О чем ты? Ничего я тебе объяснять не должна, ты мне никто вообще, — попыталась пройти мимо него к лестнице, но Чарли так сильно вцепился в мое предплечье, что я вскрикнула. Осклабился, сближая лица, а я онемела, как будто все внутри превратилось в отвратительную комковатую вату. С трудом заставила себя пару раз дернуться, но выкрутиться из захвата не получилось.       — Боюсь, тебе все же придется объясниться, — потянул меня в сторону гостиной, я в последнем усилии уцепилась за косяк арки, ноготь больно подломился — тянул изо всех сил.       — Я ничего не делала! — «Раз верещишь — точно виновата!» — Так орал мой папаша от раза к разу. А я не могла перестать оправдываться, хотя и правда ни в чем не была виновата. Мне просто было страшно. Страшно до такой степени, что даже на слезы не оставалось сил.       Чарльз подтолкнул меня к дивану, заставляя сесть, и, нависнув, спросил с такой фальшивой добротой, что кожа покрылась мурашками:       — Тебе весело было в Эдинбурге? Пофотографилась рядом с памятником Адаму Смиту или времени не было? Дела-дела…       — Что ты такое несешь? Какой Адам Смит?! Кто это вообще такой?! — Попыталась встать, но он сильно надавил на плечо.       — Экономист! Заткнись и читай! — перестал притворяться и почти взвизгнул, как-то очень высоко, по-женски. — Ты и твой Руни! Две суки!       Метнулся в сторону журнального столика, схватил с него планшет и ткнул мне им прямо в лицо. Открыт был какой-то звездный таблоид, судя по сбившимся колонкам — они экономили на веб-дизайнерах. Господи, я готова обращать внимание на что угодно, на свою спину, которую свело от напряжения — боль достигла апогея, разливалась по грудной клетке и не давая нормально дышать, — на тупые комментарии под статьей: «Кругом шлюхи!». Только бы не смотреть на Чарли, который дышал сквозь зубы и наклонялся ко мне все ниже, словно пытался разглядеть выражение лица в мельчайших деталях.       — Что это?! А?! Только не заливай, что дружеская беседа! Ты с ним трахалась!       «Мужчины и любовницы». Оригинальное название, сразу видно, на выпускающем редакторе тоже сэкономили. Я на секунду оторвала взгляд от статьи и посмотрела на Чарли, стараясь придать взгляду хоть каплю уверенности. Сопел мне в лицо, ожидая когда прочту шедевр журналистского расследования. Желтая статейка за авторством некой Дейзи Хаммер была написана таким безаппеляционным тоном, будто она лично провела не одну ночь под дверью номера, в котором мы с Марком занимались страстным сексом. Никаких допущений и предположений в статье не было. Зато были дежурные слова сочувствия обманутым супругам. Завершала статью фотография: Марк держит меня за руку с таким выражением лица, будто признается в неземной любви. Надо признать, момент для снимка пойман удачно — как раз до того, как я вскочила и ушла. Но кого волнуют такие мелочи? Прочитав этот бред, боль немного отпустила, я даже села глубже, откинувшись на спинку дивана. Нашел повод.       — То есть, тебя вот это… — я отложила планшет и попыталась подобрать слово чуть литературней, чем «хуйня». — … Так возбудило? Высосанная из пальца сплетня?       — Не передергивай!       — А ты не смей со мной таким тоном разговаривать. У Марка в этот день отчим умер, мы как раз про это и говорили. И вообще — кто бы говорил про измены! Ты, Чарли, наглый, как я не знаю кто!       — Это другое! Я почти сразу все рассказал! — рявкнул, и капелька слюны попала мне на щеку. Боже, какая мерзость. Быстро стерла слюну рукой, а руку демонстративно вытерла о диван. Сожгу его потом на заднем дворе.       — А, ну да! — Я оттолкнула Чарли, грубо пихнув в плечо, и поднялась. — Ты ведь спишь со своей престарелой актрисулькой ради работы в театре, а любишь на самом деле меня. Смешно!       — Люблю? — он натужно рассмеялся, — Потаскуху?! — Не ожидал пощечины — голова мотнулась, но он как будто не заметил, продолжая все тем же мерзким фальцетом: — Обидно? Надо было мягче? Проститутка, например! — выдавил из себя с отвратительным натужным весельем. Да куда я попала, в самом деле, у меня даже ссориться с ним желания нет: он никто, не занимает больше даже клочка моей жизни, пусть зовет, как хочет, зачем этот разговор? С ним даже скандал выходит какой-то искусственный, такой же фальшивый, как и он сам. А может быть, и как я, но я хотя бы хочу все это закончить, а не длить агонию.       — Хватит, Чарли, ну правда…       Схватил меня за плечи и тряхнул с такой силой, даже зубы клацнули.       — Если ты думаешь, что дам развод… А вот хер! И только попробуй чего-то…       У меня в голове от злобы щелкнуло — хочешь, значит, правды, да получай, жри, может тогда отцепишься от меня!       — Да, я с ним трахалась! Когда вы еще вместе комнату снимали! И потом! Много раз! Постоянно! И это было превосходно! Никогда так с тобой не было!       Чарльз разжал руки, отталкивая меня. Я пошатнулась, а когда кулак врезался в скулу, упала на пол. В голове зазвенело, не могла сквозь звон услышать собственный крик, хотя чувствовала, что открываю рот, выталкиваю из глотки воздух. Оперлась на столик, хотела встать, но он схватил меня за волосы, наматывая их на кулак. Я дернулась, пытаясь перехватить его за запястья, но не успела — ударил меня головой о стеклянную столешницу. Хрустнуло. По подбородку потекла кровь, она капала на ковер, заливалась в рот, а я ничего не могла сделать, в глазах двоилось от боли, сжимала зубы так, что они скрипели. Господи, опять, опять, я виновата, зачем начала… Хватит.       Хотел ударить еще раз, но я уперлась рукой, выворачиваясь, чувствуя, как выдирается прядь волос, прямо с мясом, я орала, но выворачивалась. Около столика всегда стояла лампа с металлической ножкой. Руки тряслись так, что испугалась — промахнусь, но успела ее схватить. Вскочила и со всей силы в замахе ударила его металлическим основанием в лоб. Чарли заорал, сжимая голову, и это так смешно — мои волосы путаются с его, получается какой-то дурацкий шиньон.       Побежала к лестнице, пока не пришел в себя, меня шатнуло, рвота поднялась к горлу, оттолкнулась от стены, делая рывок — слишком поздно поняла, что бежать надо к двери, но уже не могла ничего поменять.       Схватил меня за щиколотку, стягивая с лестницы.       — Знаешь, что я сделаю с тобой, мразь!       Упала, ударяясь об ступеньку щекой, вроде плакала, ресницы слиплись от крови, размазала ее рукавом. В кармане что-то хрустнуло. Телефон! Держалась за ковровую дорожку, ногти срывались до мяса, а он все тянул меня вниз. Только бы не догадался ударить по спине — не встану. Повернулась, прищурила один глаз, чтобы хоть на секунду перестало плыть, и со всей силы ударила ему пяткой в глаз. Взвыл, отпустил ногу и завалился назад, падая к подножию лестницы.        Меня вырвало, но я встала и быстро, на четвереньках поползла по ступеням, а потом в ванну. Пальцы не слушались — удалось повернуть мелкий запор замка только с третьего раза. Тут такая слабая дверь, когда очнется, он ее выломает… Выломает… Выломает…       Лицо горело огнем, меня колотили спазмы боли, она то накатывала, почти лишая зрения, то уходила, позволяя хоть немного думать. Кое-как вытащила телефон из кармана. Экран разбит, с трудом могла понять, что изображено в сети трещин. Марк, Марк. Не могла найти его в списке контактов, все плыло, у меня тряслись руки, телефон выпал, ударившись об кафельный пол, экран совсем поплыл. Я замерла на секунду прислушиваясь, нет, все тихо, может, он сломал себе шею? Может, он сломал свою блядскую шею?..       Черт с ним, с Марком…       Грегори на быстром дозвоне. Что-то ухнуло внизу, в груди в унисон тоже ухнуло, но потом снова стало тихо. Грегори, пожалуйста, ты же всегда на…       — Успела соскучиться? Или все же вспомнила про папку с эксизами? Так я ее забрал!       …на связи.