Мужчины и любовницы

      Я примчался с другого конца города, чтобы увидеть, как двое голубков пьют чай с крекерами. Если бы не расплывающиеся синяки на опухшем лице Ады и красные воспаленные глаза, решил бы, что прервал салонную беседу. Какого хера, вот какого хера, он вообще мне позвонил? По сбивчивым объяснениям, которые пидарок щебетал в трубку, подумал, что надо ехать в морг, а теперь, посмотрите-ка, все усиленно делают вид, будто все в порядке.       — Я же просила, Грегори, не заниматься обзвонами! — На меня она принципиально не смотрела — куда угодно — на пидарка, на свои туфли, на какие-то вяленькие цветочки в вазе у окна — только не на меня. Даже голову повернула так, чтобы не мог насладиться картиной ее разбитого лица в полной мере. Что за мудак, блядь, как она вышла за такого мудака, зачем? Я потер глаза так сильно, что на реальность наплыли блеклые круги, похожие на отпечатки пальцев. Наверное, я должен быть в ярости. Рвать, метать, крушить мебель. Но все это так привычно и предсказуемо, что у меня даже нет сил возмутиться. Я же уже видел и эти поникшие плечи, трясущиеся губы, испуганные глаза. Она всегда становилась такой, после того как «была неправа». Всегда говорила так раньше, в детстве — «я опять сделала все не так». Потом слова исчезли, но поза осталась, и сейчас, смотря на нее, чувствую, что у меня, блядь, нет сил делать вид, что все нормально.       — А что мне надо было делать?! Он же твой…       — Да никто я ей! — взбесило так резко, что руки затряслись. — «Твой», блядь, я что, собака чьим-то быть! Чего ты там в этих газетках начитался! Ада, ты, бл…       Грегори встал, я не знаю, как человек может так медленно вставать, но у негра это точно вышло. Он все вставал и вставал, я даже забыл, что хотел сказать, молча наблюдая. А потом Грегори открыл рот и сказал так четко и жестко, что я растерялся окончательно.       — Ты ее друг. Нравится тебе это или нет.       — Господи, Грегори, что это за…       Начала дергаться губа. Она у меня всегда дергается, когда силы на исходе. Последние лет двадцать где-то они на исходе, но все эти годы я упорно продолжал делать вид, что все нормально.       — Ада, помолчи. А ты, пророк Иаков, выйди, а то я тебе правда врежу.       — Всегда мечтал, чтобы меня выгнали из моей же квартиры.       Но из комнаты вышел. И дверью хлопнул, чтобы никто не пропустил столь трагическое изгнание.       Вот и остались опять только я и она. Ада пыталась незаметно промокнуть салфеткой слезы. Она всегда была очень худой, но сейчас худоба превратилась в почти болезненную. Тонкий свитер подчеркивал бестелесность. Ада всегда умела через костюмы делать людей, и себя она через них делала, создавая то роковую красотку, то сказочную фею в рюшках, но сегодня все пошло совершенно не так, и она стала тем, кем есть — маленькой девочкой.       — Вы ходили в полицию снимать побои? — Она покачала головой, делая вид, что очень заинтересовалась салфеткой в руке. — Только в приемный покой? Почему?       — Потому что… — она все-таки разрыдалась, вцепившись в кружку. Мне не нужно было продолжение, я легко могу справился сам: «… он как мой отец, и я боюсь его больше всего на свете».       Надо было подойти и обнять ее, но для этого есть Грегори. Пусть ассистирует, раз уж ассистент.       А у меня есть дела поважнее. И еще никогда в жизни, я так не хотел поскорее ими заняться.

***

      Только Ада могла додуматься покрасить дом в красный, наверное, это какой-то очень редкий оттенок с изысканным названием — бисмарк-хуйриозо, к примеру. Уже был тут — просила меня помочь расставить вазоны у входа. Все это было очень давно, очень по-дружески, и сейчас заставляло внутренне корчиться. Одно из тех неприятных воспоминаний, что ворочаются в затылке, утягивая тебя в ядовитое прошлое. «Но я бедняк, и у меня лишь грезы. Я простираю грезы под ноги тебе»*. Даже помню в чем была одета — серое платье в клетку. Прыгала вокруг на шпильках, просила вытаскивать из багажника поосторожнее, говорила о синих гортензиях и постоянно касалась моего плеча. Один вазон я, естественно, разбил, но в трех оставшихся теперь действительно растет гортензия.       Я ненавидел Чарли за то, что он ее забрал, и до сих пор не понимаю, как эта сука посмела за мной подбирать. И недели не прошло, как скромно, по-бабьи потупив глазки, рассказал, что встречаются и попросил не обижаться. Этот дебил не понимал, что я никогда ни на кого не обижаюсь, у меня нет этой стадии чувств — сразу начинаю ненавидеть до такой степени, что хочется… «вычерпать сердце ложкой, потому что ложкой — больнее всего»**.       Хотя я, вроде как, смог смириться с ее выбором. До того момента, как увидел разбитое лицо, утешал себя мыслью, что может быть там действительно большая любовь, а ко мне она приходила за… Не знаю зачем. За разнообразием. Я ведь… Дружок из прошлого.       Так и думал, что Чарли на месте — свет горел на втором этаже — не иначе, как утешается в объятиях старины Джеймсона, доказывая самому себе, что был абсолютно прав.       Может, увидит меня и откинется? От счастья разумеется, столько лет не виделись.       Чарльз открыл дверь только минут через пять, когда у меня палец уже устал жать на кнопку звонка, наверное, пытался разглядеть из окна — не полиция ли приехала за пояснениями, как так лихо можно сломать себе нос, размешивая махито, или чего там Ада наплела.       — У тебя еще наглости хватило прийти? — А она хорошо ему парировала — один глаз заплыл, на лбу огромная шишка.       — Что ж ты так не рад меня видеть-то, а? — Я пошел прямо на него, почти вталкивая внутрь дома и закрывая за собой дверь. Он из той породы паршивых тварей, что сколько угодно могут хорохориться и поджимать губки, но как только сталкиваются с ответными действиями — закатывают в обмороке глаза.       — Где она? — странное сочетание раздраженного грубого голоса и того, что начал пятиться. Я усмехнулся. Почти не изменился за годы, и в отличие от меня, совершенно нет печати усталости на лице. Каждый день вижу ее в зеркале: она в глазах, глубоких морщинах на лбу и в нервном жесте, которым поправляю волосы.       — Кто она? Ада-то? А тебе что? Добавить хочешь?       — Она сама…       — Ага, она еще в детстве любила себе в лицо кулаком треснуть, дура. — Чарли напрягся так, как напрягаются люди, не знающие что делать — атаковать или бежать — они замирают в одном тревожном, удушающем миге, переставая дышать. — Поссать где можно?       Видимо, вопрос оказался критическим в общей массе — Чарльз начал орать и тыкать в мою сторону пальцем, правда, продолжая сохранять дистанцию. Трусливая сука. Все это было очень комично, просто невероятно абсурдно — обманутый муж, предполагаемый любовник — у каждого из нас должно быть сквозная дыра в груди, прожженная яростью, но мне было настолько наплевать на Чарли, и я был настолько уверен, в том, что собираюсь сделать, что ярость заменило предвкушение.       — Я не дам ей развод! Никогда! И ты…       Пока он изливался междометьями, я успел заметить лампу, валяющуюся на полу. Металл стойки погнулся.       — Да, я все понял, где поссать-то можно?       — Ты дурной?       — А ты?       Он шумно сглотнул. Даже странно, как Чарли стал с возрастом похож на отца Ады — не внешне, у них обоих странная злоба — они так шатко любят себя, что стоит пусть случайно посягнуть на их нарциссическую пирамидку уверенности в себе, как сразу же бросаются в бой, защищая ее ценой жизни близких, тех самых, из которых пирамидка и сложена. Ада была краеугольным камнем его самоуважения — если не будет ее, не будет и Чарльза; так было с матерью, помню, как жил, вечно оглядываясь на миссис Бреннан.       Чарли кивнул в сторону, видимо, показывая, где можно поссать, и тут же отвернулся. Вот и славно.       Ванны в гостевом туалете, к сожалению, не было. Да, жаль, в душевой кабине такое делать не особо удобно, но… Я заткнул пробкой слив и включил воду, чувствуя как и изнутри меня затапливает чернота, так бывает, когда кто-то, ныряя, поднял весь ил со дна.       В рябящей воде видел размытое пятно своего лица и все ждал, что из-за плеча выплывет еще одно. Но он умер. Он умер, а я остался все тем же, и никогда не смогу ничего сделать. Ни со своей злостью, ни со своим отчаянием, ни с болью — будет вечно стучать за грудиной вторым сердцем.       Так многие говорят, что не могут меня понять. А я просто выключил себя так давно, что уж и не вспомнить, каким был. Но зато сейчас точно знаю, что должен сделать. Я не смог спасти ни ее, ни себя очень давно и никогда не смогу этого исправить, но может хотя бы получится не дать истории пойти по новому витку.       Вышел из ванны, не закрывая воду. Чарли мялся в гостиной как дурак, не зная, куда себя еще деть и чем еще себя накрутить, хотя куда уж больше.       — Подойди сюда.       — Блядь, Марк, чего ты доебался! Не отдам я тебе ее вещи! Ты поссал? Ну вали тогда на хуй!       — Я тебе сказал, подойди сюда.       — На хуй иди!       У меня очень тяжелые часы. Я их покупал очень давно, у них зубчики на корпусе и металлический ремешок. Чарли только всхлипнул, когда кулак с часами вместо кастета врезался ему в челюсть, а зубчики разорвали кожу губы. Добавил ударом в колено так, чтобы мысок ботинка пришелся точно по сухожилию. Вой.       — А тебе больно что ли? Надо же… — схватил его за ворот рубашки и поволок в ванну. Ткань рвалась, пуговицы отлетали, но я тянул. Он шкрябал ногтями по моей руке, сдирая кожу. Что за идиот. Мог бы хотя бы начать кусаться, если больше ничего не умеет. — Смотри, водичка… Налилась…       Он вцепился за дверной косяк, пришлось ударить еще раз, уже по костяшкам подошвой ботинка. Чуть не оглох от нового крика.       Чарли попробовал упереться в дно, но руки соскользнули, он упал головой в воду, выдыхая облако возмущенных пузырей. Я нажимал на его спину коленом, налегая изо всех сил, что-то хрустнуло, то ли дешевый акрил кабинки, то ли его позвоночник, наплевать. Сумел попасть ногой мне в щиколотку, но я не почувствовал, я вообще ничего не чувствовал, перед глазами стояла ухмыляющаяся рожа Фреда, и я давил изо всех сил, как будто то был он, а не Чарли. Мне не хотелось ничего говорить, мне не хотелось ничего слушать, мне хотелось, чтобы они оба сдохли. Почему я не сделал этого раньше? Почему так долго я не делал ничего?       Иногда вытягивал Чарли за волосы, давая сделать вздох через судорогу и снова запихивал под воду. Если сперва пытался сопротивляться, то теперь как будто понял, что проще затаиться, переждать, почти захлебнуться, потому что в этом весь Чарли — подчиниться тому, кто сильнее, поэтому, наверное, и выбрал Аду, которая ни разу не боец, если дело не происходит вне съемочной площадки.       Почему такие мрази считают, что им все можно? Почему такие уроды вообще живут на этом свете, а не подыхают в утробе? Почему из всех мужиков она выбрала Фреда, который бил ее, бил меня, но никогда не смел даже голоса повысить на тех, кто сильнее?       Под конец схватил Чарли за плечи, вытаскивая, и со всей силы приложил о металлический профиль, он только слабо взвизгнул, содрогаясь от боли.       Никчемный маменькин сынок, я не испытывал к нему ничего кроме ебаного омерзения, как будто чинил канализацию и извозился в дерьме. Да он и растекся по полу как дерьмо, мне даже руки захотелось вытереть.       — Собирай свои вещички и вали из дома. Как позвонит, пойдешь с ней к адвокату и скажешь, что согласен на развод, ни на что не претендуешь, понятно?       Он ничего не ответил, просто шарил руками по лицу, вздрагивая и пытаясь дышать ровно. Я присел на корточки напротив.       Чарли плакал.       Почти как Ада.       Только вот его слезы поднимали во мне такую волну мразотности, что единственное, чего хотелось — пнуть под ребра — вдруг заткнется. Я не стал отказать себе в этом удовольствии.

***

      Заметил, как трясутся руки, когда прикуривал сигарету. Наверное, от напряжения. Мне пришлось себя сдерживать, чтобы не сломать Чарли на прощание шею. Какой он в самом деле Чарльз — максимум «Ча», да и то слишком для такого вялого хуя.       Даже странно — внутри стало как-то легко, что ли, вот оно, как, оказывается, бывает, если делаешь то, что нельзя, но очень хочется. Обычно я делаю то, чего не хочу.       Грегори снял трубку тут же, будто сидел и ждал моего звонка.       — Передай Аде, что Чарли все осознал и готов разводиться.       Судя по искусственному кашлю, пидарок растерялся, я успел сделать пару затяжек, пока он собирался с мыслями.       — А Чарли он… нормально с ним все?       — Да, все отлично, устал только немного, перенервничал.       — Ну… Я понял… Ада, наверное, спросит, приедешь ли ты. Мне что ей ответить?       Это был один из тех вопросов, на которые не хочется отвечать. Потому что я знал, что приеду — она центр притяжения всей моей внутренней жизни, и при этом я абсолютно не хочу к ней притягиваться — мы друг друга убиваем. А еще после того, как она все узнала, я больше всего боюсь увидеть в её глазах отблеск моего рассказа, все равно, в чем суть этого отблеска — в сочувствии, в печали, в чем угодно — пока не готов увидеть ответ. И поэтому… И поэтому…       — Обязательно приеду, но позже.       Когда, наконец, смирюсь с самим собой.