sleeping pills

Мин Юнги, 23 года Юнги точно помнит, когда все пошло не так. Ему было тринадцать лет. Он четко помнит, как пошел на кухню, прихватив с собой запасные лезвия из бритвы отца, включил свет и облокотился об тумбу. Он пристально смотрел на свое запястье, сжимая лезвие в другой руке все сильнее. В голове не было ни единой мысли, только внутреннее распирающее желание что-то наконец-то сделать. И он сделал. Юнги хорошо запомнил момент, когда в первый, а потом и второй, и третий раз полоснул лезвием по нежной коже. На кожной ткани появились рваные канальца, которые сначала оставались нетронутыми, а позже начали затапливаться теплой кровью, которая выливалась через края, собираясь с другой стороны руки. Часто вспоминая этот момент, Мин все равно не мог понять правда ли он сделал это с абсолютным отсутствием любых эмоций. С того дня холодной непоколебимости начались его нескончаемые американские горки. Сначала его бросило в затяжную депрессию. Бедный Юнги стойко отказывался принимать тот факт, что он может страдать. Стигма депрессии и детское незнание базовой психиатрии проезжались по нему поездом по несколько раз в месяц. Селфхарм стал единственным спасением в этом нескончаемом театре ложного счастья. Мин всегда думал, что проблема только в нем. Мальчик остро чувствовал, как не вписывается в окружающее его общество, а давление со стороны родителей только укрепляло прутья его клетки. Юнги помнит первое лето, когда попытался покончить с собой. Ему было всего четырнадцать, но он все четко для себя решил, когда съел пачку незнакомых ему таблеток. Тогда он не учел два важных фактора: 1) пачки было мало. 2) это были таблетки от боли в животе. Итог: маленький Мин Юнги блюющий весь вечер в унитаз. Это была первая пропасть на американских горках. Дальше следовал подъем. Наступило начало осени, когда он познакомился с прекрасной Шин. Его первая «любовь» была старше Мина на несколько лет и научила его курить и пить. Первое время Юнги дико кашлял от затяжек, наигранно набирая в рот табачного дыма, желая тут же выдохнуть и откашляться. Он как сейчас помнит, как они праздновали Рождество на лавочке в парке с добытом Шин шампанским. Его голова покоилась на ее коленях, пока она ласково перебирала его черные как уголь волосы. Его «любовь» пережила зимнюю депрессию и умерла на летней мании. Пятнадцатилетний Юнги грустить не стал, наслаждаясь компанией себя и красного полусладкого вина. Следующая его «любовь» была самым разрушительным происшествием в его жизни. Эта сука растоптала и истощила его без остатка. Тиен курила красное мальборо и красила ногти исключительно в черный. Она пришла в его жизнь прекрасной розой, засев внутри мерзкой лианой, оплетающей каждый орган. Когда Юнги было шестнадцать, он только начал планировать вторую попытку самоубийства, теряясь в лабиринтах загадочной Тиен. Переезд девушки в его город стал последней надеждой и радостью в его жизни, в то время как руки и ноги заполнялись разделяющими линиями лиловых шрамов. Тиен была прекрасной и ужасной одновременно: она клала руки на его коленки, проезжаясь вверх по бедру, а в следующий момент рассказывала, как прошло ее свидание, она валила Мина на газон в парке, шепча, что любит, а на следующий день писала, что пыталась броситься под поезд, она оставляла на нем метки, в тот же вечер уходя к своему единственному хозяину. Вспоминая Тиен, он старался прокручивать в голове их первый год знакомства: девушка ходила с натуральными каштановыми волосами до плеч, улыбалась самой светлой в мире улыбкой, и сжимала его ладошку в своей ладони, когда они спешили на автобус. Юнги изо всех сил старается не вспоминать свою попытку открыться ей перед третей попыткой самоубийства. Он старается забыть тот холодный ноябрьский день, такой же холодящий, как и сказанные ею слова: – Я собираюсь покончить с собой, Тиен, – сказал Юнги, всхлипывая и утыкаясь ей носом в плечо, сжимая в ладони ее черное пальто, – Не важно, как: выпрыгнуть из окна, а может просто кинуться под поезд. Я только об этом и думаю. Помоги мне. Тиен только похлопала его по спине, чуть отодвигаясь от парня. – Юнги-а, у меня сейчас последний автобус уедет. Давай завтра, ладно? Завтра никогда не наступило. Мин непонимающе посмотрел на нее со слезами на глазах, кинув «прости» на прощанье и убегая в сторону метро. Его любовная мясорубка длилась долгие три года, за которые Мин не раз жалел, что вообще написал первый этой твари. За эти три года он только раз успел выйти в манию, которую провел в компании и глубоких запоях, после которых в беспамятстве нес себя до ближайшего метро, а дальше уж куда ноги понесут. Его третей «любовью» был Ен. Он встретил его, когда ему только исполнилось двадцать два. Они знали друг друга довольно давно, но только понаслышке. До тех пор, пока Юнги не занесло в Пусан к своему давнему другу. Им хватило всего два месяца, чтобы съехаться вместе, потому что одно существование друг без друга казалось смехотворным. По началу ему казалось, что он не заслуживает такого прекрасного Ена: они вместе ходили в кино, держась за руки, когда потухнет свет, Мин украдкой целовал его в губы, когда они спускались в лифте, перед сном они долго дурачились, сжимая друг друга в объятьях и кусая за плечи, а на утро Ен будил его на учебу поцелуями в щеки, уходя сам на работу. Юнги подозревал, что долго так быть не может, но не ожидал, что их счастье будет столь недолговечно. Спустя несколько месяцев у Ена начались завалы на работе, которые стали ему важнее Юнги. Понимающий Мин сначала протестовал против такого расклада, пытаясь уговорить парня, что это того не стоит, что он хоронит себя заживо. Но Ен его не слушал, отстраняясь все сильнее. Вскоре теплые поцелуи перед сном и с утра пораньше превратились в отнекивания, про теплые слова стоило забыть, потому что из Ена было сложно вымолвить даже пару слов, про объятья во сне можно было и не заикаться, теперь его парень спал к нему только спиной. Но Юнги не отчаивался. Говорил, что понимает и будет рядом, говорил, что поддержит и не бросит, говорил, что будет его опорой. Вот только Юнги самому нужна была опора, потому что эта черная тварь – депрессия – обгладывала его кости уже добрые два месяца. Терпения Мина хватило на месяц. Однажды он просто собрал свои вещи и уехал, а Ен даже не соизволил позвонить и поинтересоваться, где он и что с ним. Обида разъедала и убивала его. Только после Ена до Мина наконец-то дошло, что он отчаянно стремился закрыть сквозную дыру, оставленную в нем кем-то. Понимал, но прекратить это не мог, связываясь с тем, на кого падал глаз. Мания резко сменила депрессию, окрыляя его и давая зеленый свет на пьянки, случайные связи, несоразмерные с его бюджетом траты, уход из университета и из дома на два месяца. Вернулся Юнги только к разгару следующей депрессии. Зрелище было жалкое: поебанный жизнью Мин вернулся умирать в тихое местечко под родительское крыло, которые и уговорили его лечь в эту лечебницу. Юнги сильно и не сопротивлялся. Умирать не хотелось, жить – тоже. Вариант оставался один – отлежаться в психушке, будучи окружённым такими же суицидальными психопатами, как он сам. Та еще перспективка, но смотреть на истощенную горем мать и вечно уставшего отца ему тоже не хотелось, поэтому выбор казался очевидным. Он бы никогда не подумал, что в такой дыре встретил этого глупого сорванца Чонгука. Мальчишка сначала казался ему надоедливым, но не таким надоедливым, как Тэхен, хотя позже его компания только скрашивала однотипные дни Юнги. Мин с недоверием относился к теплоте, зарождавшейся в нем, потому что боялся, что Чонгук будет лишь очередным заполнителем для его черной дыры в грудине. Но Чон будто бы сам был не против, начиная лезть под руку, как только ему казалось, что Юнги чуть оттаял по отношению к нему. Юнги не верилось и не хотелось верить, что такой непоседливый мальчишка может иметь что-то общее с психическими отклонениями, но не то чтобы его это смущало или портило образ Чонгука в его глазах. Наоборот, от этого у Юнги срабатывал режим «мамочки», который вынуждал его окружить Чона любовью и заботой, в минимальных порциях, конечно же. Мин бы никогда не поверил, если бы ему сказали, что в свои двадцать три он будет благодарить судьбу, что та забросила его в это богом забытое место с такими же людьми.