sleeping pills

Чон Хосок, 21 год Если вы спросите Хосока, когда все это началось, он минут на пятнадцать зависнет, вспоминая и прокручивая всю свою жизнь перед глазами, а там: вечные разъезды родителей по другим странам, постоянные истерики, неудачные знакомства, эйфория и падения, падения, падения и ещё немного падений. Но обо всем по порядку. Сколько Чон себя помнит, он был очень эмоциональным ребенком по поводу и без. Он никогда не мог спокойно смотреть диснеевские мультики, потому что знал, что закончится это истерикой, потом что, почему у Бэмби такие трагедии в жизни, он ведь всего лишь маленький ребенок. Но стоило случиться такой реальной трагедии, как смерть его любимой бабушки или серьезная болезнь отца, из него нельзя было выдавить и слезинки. Его мать считала, что это из-за того, что он ещё ребенок и не видит «хорошо» и «плохо», а Хосок так и продолжал плакать над оторванными пуговицами и с каменным лицом сопровождать мать на похоронах. Когда Чон был в 5 классе, он сразу же умудрился попасть не в ту компанию благодаря своему «лучшему другу» давшему толчок его безумию. Хонг затащил его в компанию старшеклассников, которым было в кайф держать таких послушных малолеток при себе. После школы у них была традиция – устраивать бойцовский клуб. По крайней мере его имитацию. Первым это предложил Хонг, а уж недолго думая согласился и Хосок. Он как сейчас помнит, как остервенело дрались они: ребята были хилыми, но это не мешало им махать кулаками на право и налево, царапаться до крови, выдирать клоки волос и оставлять друг на друге массу разноцветных синяков. Хосоку и Хонгу это было в кайф, этим они всегда были похожи. Но Хонг всегда был на шаг вперед. Всегда был примером и безоговорочным идолом для Чона. Поэтому, когда он предложил поиграть на скрипке, Хосок только обрадовался. Драки приносили не малое удовольствие, позволяли выпускать нахлынувшие эмоции и чувства, но даже этого стало мало и пришло время скрипки. Хосок помнит, как однажды Хонг попросил его выйти погулять и прихватить с собой кухонный нож. Чон как можно тише старался стащить с кухни нож, пряча его под рукав толстовки. На улице стояла поздняя осень. Они долго гуляли по парку прежде чем забрести в дальний его угол, где стояла небольшая беседка. Сев на лавочку, Хонг спросил: – Принес нож? – Принес, – ответил Хосок, доставая нож из кармана темно-синей толстовки. – Хорошо, закатывай рукава, – сказал Хонг, взглядом цепляясь в его руки. Хосок не понимал, что происходит, но перечить не смел. Он закатал рукава толстовки чуть выше локтя, протягивая другу руку. Тот крепко сжал запястье Чона, хватая нож в другу руку: – Ты никогда не играл на скрипке? – Хосок отрицательно покачал головой. – Давай я тебе покажу как. Парень только сильнее сжал руку друга, подставляя нож к самому основанию запястья. Он резко и с нажимом полосонул по нему лезвием, оставляя рваную рану. Хосок был так удивлен, что даже звука не вырвалось из его рта, только подбородок отвис от удивления. – Знаешь, когда душевная больше становится настолько невыносимой, что ничего не помогает, помни, что игра на скрипке всегда может привести тебя в порядок. Ты слышишь эту музыку, Хосок? Хосок только слышал, как бешено стучит в его висках – это кровь быстро бегает по венам, выходя небольшими бусинками через его рану. Не успев ответить, Чон почувствовал резкую боль, которая не была сравнима с их драками, она была другая – режущей и колющей. Хонг продолжил свою игру на скрипке. Следующие порезы были не такими глубокими и острыми, как первый, но кровь продолжала выходить из небольших рытвин в коже, скатываясь вниз по запястью. Друг всунул нож ему в руки. – Давай, Хосок-и, попробуй тоже поиграть, – сказал Хонг. Чон не мог ничего вымолвить, а только и делал, что смотрел на свое изрезанное запястье. Прошло не менее нескольких минут, прежде чем он пришел в себя и подставил острое лезвие к нежной детской коже. Свой порез вышел куда глубже и ощутимей, из его рта вырвался небольшой выкрик. Канавку в коже быстро заполнила красная, тягучая жидкость, которая устремилась струйкой вниз к его руке, к другим ручейкам алой массы. После их первой игры на скрипке Хосок резал себя в течении шести лет, пока не закончил школу: позже он понял, что можно резать не только запястья, а ещё и живот, ребра и бедра – места, которые сложнее увидеть. Дальше жизнь летела в неминуемом вихре чувств: яркие эмоции сменяли тягучие мысли о самоубийстве, о собственной ненужности, о бессмысленности жизни. С каждым днем это заставляло спину Хосока прогибаться все ниже и ниже, а желание убить себя начало расти в геометрической прогрессии. Он чувствовал, что в какой-то момент все в его жизни пошло не так. Он знал, что с ним что-то не так, но ни он сам, ни кто-то другой не мог исправить это «что-то». В какой-то момент поток мыслей стал настолько невыносимым, что он всадил себе в руку нож. Сессия была на носу, а туча сжирающих мыслей не давала нормально дышать. Чон спокойно стал с места, пошел в душ, проведя там не меньше часа. Выйдя, он голышом прошел на кухню и отыскал себе нож по душе, заточив его перед этим. Он спокойно сел на стул, в голове была единственная мысль – получше прицелиться. Не думая больше ни минуты, Хосок всадил себе нож в пятерню, да так, что тот застрял в деревянной поверхности стола. Вы знаете чувство, когда пытаясь вытащить нож из дерева разрываешь себе все больше мышц, чувствуя как острие проходится по косточкам? Нет? Это блаженство. Блаженство, потому что все тучи мыслей над головой рассеиваются, оставляя место физической агонии. Но и это благословение не могло длиться вечно. Потеряв литр крови и вернув груду мыслей на свои места, ему пришлось вызвать скорую. Он до сих пор помнит, как хлестало из руки и капало на пол в коридоре, когда сидя на полу он разминал руку. Так могло бы длиться ещё вечность, если бы в жизни Хосока не появились первые две неудачные попытки самоубийства и Ту. Ту на корейской означает «звезда». И Хосок клянется, что Ту был единственной звездой, сияющей для него в ночном небе. У них с Ту была своя игра: первый, кто увидит звезду на ночном небе должен поцеловать партнера. Чон ещё никогда так не ждал наступление сумерек, как до появления Ту. Их роман разгорался быстро, и он даже подумал, что найдя его весь этот нескончаемый ад в его жизни прекратиться. Весь мир блек, а эмоции сходили на нет, когда он был рядом с ним. Казалось, что только Ту мог потушить этот пожар безумия в Хосоке. Но, как известно, звезды очень горячие, а огонь огнем не потушить. Безумие в нем хоть и утихло, но тут же вспыхнуло с новой силой. С Ту океаны казались по колено, но стоило тому уехать по работе на неделю, как Чон даже не мог подняться с кровати. Минуты вдали друг от друга были сравнимы с гиеной огненной, ведь казалось, что не будет ему суждено достать эту звезду с неба. Хосок не раз пытался порвать с ним, уходя первым, но стоило одуматься, как он сломя голову бежал по ночным улицам Сеула в объятья Ту. И как бы злые языки эту пару не поносили, это была невиданной силы любовь, это было красиво. Красиво до тех пор, пока их любовь не принимала уродливые формы. Красиво до тех пор, пока Хосок в очередной истерике не нарывался на драку с Ту, крича на него и орошая пощечинами и ударами. Красиво до тех пор, пока Чон в три часа ночи не выбрасывал все вещи его любви в окно, крича, что не любит его, и чтобы тот проваливал. Красиво, пока Хосок не выбегал на шоссе, потому что хотел умереть, а Ту пытался остановить поток машин и обработать раны Чона, пока он корчился от боли на тротуаре. Красиво до слов: – Давай расстанемся, я так больше не могу. Его яркая звезда перегорела, превращаясь в черную дыру и сжирая вместе со всем пространством самого Хосока. Чон на коленях молил, что такого больше не будет, плакал до посинения, но решения изменить не мог. Но даже несмотря на это, Ту не мог просто бросить его, потому что был не как Чон, а порядочным. Жил с ним и спал с одной кровати ещё два месяца, потому что боялся, что его горе солнце опять погаснет и покончит с собой. Он был с ним до того момента, пока Хосок сам не решил лечь в больницу. Просто потому что одним утром увидел, как Ту стоит у двери рано утром. – Ту, ты куда? До работы же ещё рано, четыре утра. Но его любимый молчал, то и делая, что переводя взгляд с двери на Хосока. – Ту, милый, вернись в постель, ты чего, – не унимался Чон, пытаясь вернуть того в теплый ворох одеял и подушек. – Хосок? Я тут, ты чего? – спросил его любимый, который только сильнее обнял его поперек талии. От Ту у двери не осталось и следа. После этого Хосок понял, что так дальше продолжаться не может. Он правдами и не правдами уговаривал врачей в местной больнице дать ему направление на госпитализацию в выбранную им клинику, прождав потом месяц своей очереди. Третий раз в дурке разительно отличался от первых двух хотя бы потому, что эту он выбрал сам, а не проснулся одним прекрасным утром голым в койке посреди коридора. Этот раз был другим, потому что он искренне желал излечения, потому что терпеть больше сил не было. Этот раз был другим, потому что тут от встретил его сияющего мальчика – Ким Тэхена.