В твоей тени

Хотите загадку? Глазами этих людей мы смотрим на мир: наблюдаем за сбором урожая в южных краях, провожаем взглядом ракеты с космодрома, видим улыбающиеся лица кумиров. Те, кто стоит в самых первых рядах, но чьего лица никто и никогда не видит, потому что оно всегда скрыто объективом фотокамеры. Вы, наверное, уже догадались, что этот человек — фотокорреспондент. Закатное солнце под косым углом осветило Дворец Спорта: буквально разрезало громадину советского конструктивизма на две неравные части. Родители, ждавшие своих детей с занятий, спешили домой — никто не заметили ни особого света, ни игры теней. А девушка, с минуту любовавшаяся удивительным явлением, спешно поставила свой портфель на скамейку и достала оттуда свою гордость — Киев-10. Выпущенный в 1965 году «Киев-10» стал не только первой советской камерой с автоматической установкой экспозиции, но и первой в мире камерой с режимом приоритета выдержки. Всеми хитрыми и нехитрыми путями она выторговывала через знакомых себе эту крошку, а потом ещё полгода занималась халтурой, чтобы накопить. Привычные, доведённые до автоматизма действия: снять крышку, настроить резкость, проверить экспозицию, навести свет, проверить затемнение и… ЩЁЛК. — Мария Андреевна, а мы вас уже ждём! — раздался громкий голос со ступеней дворца, немедленно вырвавший девушку из сосредоточенного состояния. Она быстро кивнула уже удаляющемуся мужчине, и быстро убрала фотоаппарат в портфель: девушка знала — снимок испорчен, в последний момент из-за треклятого голоса она дёрнулась, и свет пропал. Быстро взбежала по ступеням и ещё раз подняла голову вверх — солнце стремительно уходило за редкие облака. Невысокий мужчина с гладко выбритой головой ждать не стал, просто посмотрел, что девушка идёт за ним, и быстрым шагом направился в сторону зала. Григорий Моисеев — «большой начальник», как в шутку за праздничным застольем называет его папа. Но сейчас перед Машей шёл не тот дядя Гриша, который часами травил анекдоты, а именно Григорий Моисеев, помощник главного тренера сборной СССР. А за ним, неловко шаркая ботинками, шла-почти-бежала, Мария Андреевна Певная, дочь да-того-самого-Певного, без рецензии которого в свет не выйдет ни одна статья уважающего себя издания… А ей хотелось самой. Впервые в жизни самой. Почувствовать, какого это — быть Марией Певной. Не дочь того-самого, а просто Мария Певная, которая добилась чего-то сама. Она шла, звук шагов гулко отдавался в пустом коридоре, а в голове вертелась назойливая мысль о том, что первый шаги на пути становления не-дочерью-того-самого, она проделывает всё равно благодаря отцу, его связям и его друзьям. Но девушка дала себе слово, и сказала об этом дяде Грише, что за свои поступки отвечает сама, будет плохо справляться или мешать — уйдёт. Уйдёт, как отец и хотел, под крыло родной редакции. Но как же ей нужен был этот шанс! Этот нельзя-никак-нельзя-упустить шанс. Прошло целое лето после окончания университета: Мария перебивалась халтурой, жила на студенческие сбережения, денег и помощи от отца она не принимала ни под каким предлогом, ходила по Москве и снимала, но всё это было не то. Абсолютно-безнадёжно-до-крайности-не-то. Пока в тишине типовой однушки не раздался звонок телефона, из трубки которого громко — отличительная черта всех руководителей — пробасил дядя Гриша. — Ты работать-то хочешь? От неожиданности Мария остановилась на месте, но тут ж нашлась: — Конечно, дядя Гри... Григорий Алексеевич, — девушка замялась. — Вы так и не объяснили, почему сделали такое предложение именно мне. Если это всё из-за отца, скажите сразу, — её тёмные глаза были полны решительности и затаённой обиды. — Я всё понимаю, но не надо лучше. Я сама что-нибудь. — Что-нибудь да как-нибудь, — передразнил её мужчина, засовывая руки в карманы и перекатываясь с пятки на носок. — Выискалась независимая и принципиальная. За то, что не прячешься за спину отца, хвалю. Но и ты уясни, что они, — он бросил быстрый взгляд за плечо, туда, где находился вход в спортивный зал, — они об этом ничего не знают. Для них ты дочка влиятельного редактора, которой выбили место. И не более. Истолковав слова старого знакомого по-своему, девушка коротко кивнула и быстро развернулась в сторону выхода. — Да погоди убегать-то! — тяжёлым вздохом остановил её Григорий. — Я говорю тебе то, что подумают они, чтобы ты была готова. Но правда в том, что никто место тебе не грел. Гаранжин, новый тренер, замахнулся на невозможное, понимаешь ли. Золото хочет брать. Девушка во все глаза смотрела на него, от чего мужчина начал говорить на порядок быстрее. — А что поделать, объявил уже. А если выиграем, а? Вот тут то и оно. Оттуда, — Моисеев тыкнул куда-то в потолок, — поступила установка сделать репортаж о команде. Думали отделаться общей фотографией и каждого по отдельности, не вышло. Двое поравнялись и продолжили свой непростой пусть. — Про WORLD SPORT слышала? Мысленно закатив глаза на такой нелепый вопрос, девушка сдержанно кивнула. — Они у себя, в Штатах, выпустили целый альбом, посвящённый спортсменам. В комитет прислали копию и сказали, чтоб было не хуже. Хотят, чтобы и тренировки, и прыжки, и движение… В общем, живо всё. — Григорий Алексеевич, я уже видела этот номер, и прекрасно знаю кто его снимал, — куда-то в воротник своего льняного платья сказала Маша. — Это не дилетанты какие-нибудь, это агентство Magnum. — Знаю, — сухо ответил Моисеев. — Там тебя мне и порекомендовали. Маша, где шла, там и остановилась. Её? В Magnum? Рекомендовали? Было дело, конечно: она у них провела два лета, второго и третьего курса, стажировалась, получила специализацию спортивного и уличного репортажа… Но чтобы рекомендовать, это было сильно. Моисеев не стал ничего больше объяснять, а просто открыл дверь спортивного зала, из которого полился белый, искусственный свет. «Как из операционной», — пронеслось в голове Марии, перед тем, как она зашла, и все звуки, которые доносились до неё вмиг пропали. Мария спиной ощутила поверхность холодной двери, воздух выбило из лёгких, шея неприятно хрустнула, а левая щека пульсировала болью. Девушке понадобилось несколько секунд, чтобы прийти в себя и понять, что произошло. Вместе с пониманием к ней вернулся и слух. В один момент на неё обрушились все звуки: кто-то что-то кому-то кричал, шли выяснения отношений на повышенных тонах, режущий скрип от кроссовок по паркету. У стены рядом с ней одиноко лежал баскетбольный мяч. — Вы же видели! Вы прекрасно видели! Я ни при чём! — басил высокорослый мужчина с забавным акцентом. — Я видел, как ты со всей силы запустил мяч в дверь, — отвечал ему другой мужчина, который был на порядок ниже своего собеседника. Марии было бы смешно смотреть на эту сцену: не каждый может смотреть на такого рослого детину снизу вверх, будучи на добрых две головы ниже, — если бы не щека, которая просто горела под прикосновением холодной ладони. Рядом тут же оказался Григорий Алексеевич, который, бросив озабоченное «ты как?» и получив ничего не значащий кивок, продолжил прикрикивать на вмиг ставшую понурой команду. Маше было плохо. И вовсе не из-за щеки. Она не хотела, чтобы всё началось вот так. Не успела войти, а уже всё пошло наперекосяк. Ладонь как будто приросла к щеке, которая буквально горела, но Моисеев кивнул ей в сторону скамеек и на мужчину, который уже закончил разбор полётов с незадачливым игроком и ждал их у трибун. Бросив короткий взгляд на площадку, с которой, как ей показалось, на неё смотрели озлобленно, Мария прибавила шаг, крепко прижимая одной рукой к себе портфель. Если бы можно было сгореть от стыда — она бы горела. Если было бы можно провалиться под землю — она бы провалилась. Если бы у неё было право развернуться и убежать — её бы здесь уже не было. Заколка осталась лежать где-то у двери, что Маша поняла только сейчас, когда кудрявые, тёмные волосы стали мешаться и лезть в глаза. Она попыталась на ходу извернуться и убрать их за спину, но платье начало задираться, и девушка спешно опустила руки, ссутулилась ещё больше и ускорила шаг. Она спиной чувствовала все взгляды, обращённые на неё, и от этого каждое движение казалось нелепым, неловким, несуразным. Для человека, который привык не обращать на себя внимание и быть сторонним наблюдателем чужой жизни, это было уже слишком. Владимир Гаранжин оказался дружелюбнее своих подопечных, и Маше показалось, что они смогут найти общий язык. — Вы уж извините этих, — тренер бросил ещё один колючий взгляд на площадку, но так и не подобрал подходящего слова. — Гормоны играют, спесь наружу просится. Но и вы тоже хороши: заявились посреди тренировки. Мария хотела уже начать оправдываться, неловко прижимая к себе портфель, но её спешно перебил Моисеев. Было видно, что мужчине хотелось поскорее объясниться и сбросить с себя этот камень. — Поосторожнее надо быть с кадрами, я её к вам привёл. Сотрудник ценный, прошу беречь и всячески содействовать, — на одном дыхании выпалил заместитель тренера. Удивление на лице Гаранжина успело смениться двадцатью до этого неизвестными человечеству оттенками. После этой немой сцены Маше был сделан знак подождать на скамейках, пока Моисеев взял друга под локоть и повёл «на прогулку» вдоль поля. Девушке ничего не оставалось, кроме как занять пустующую скамью и погрузиться в своё обычное состояние наблюдателя. Зоркий взгляд один за другим вылавливал из непрерывного движения фигуры, ракурсы, динамику, лица. Руки тянулись к фотоаппарату, но Маша понимала, что пока ещё рано. Они не привыкли к ней: они видят её, замечают, а для фотографа это недопустимо. Пока её мысли полностью были отданы игрокам на площадке, построению экспозиции и ужасному свету, который её до ужаса нервировал, она не замечала, как сама стала целью чужого наблюдения. Несколько пар глаз по очереди оценивали её: стройные, открытые ноги, простое льняное платье, облегающее лёгкую фигуру, этот несуразный портфель и аляповатые громоздкие туфли, копна пышных тёмных кудрей и выделяющиеся на бледном лице практически чёрные глаза. Маша смотрела на игроков, как на динамичные фигуры, на пластику их тела, скорость, которая являлась вызовом для фотографа. Она не видела, как они хвалились своими лучшими бросками, нарочно задерживаясь у кольца или, наоборот, чересчур резко выбивая мяч у товарища по команде. Конечно, в этом цирке не участвовал Модестас Паулаускас, который ещё несколько минут назад выслушал из-за неё от тренера целую тираду за импульсивно брошенный мяч. Неодобрение друга разделял и Сергей Белов, который отлично видел изменения на площадке и несобранность команды. О тренировке можно было забыть. А это значило удвоенную личную тренировку, которой Сергей сегодня не планировал. Краем глаза девушка заметила приближающегося мужчину — Гаранжин был один, Григорий Алексеевич спешно ретировался, что не предвещало ни-че-го хорошего, — и тут же подскочила, забыв на мгновение о фотографии, ракурсах и свете. Выражение лица Гаранжина больше не было доброжелательным, и эта перемена заставила Машу спешно опустить глаза, взглядом натирая носки туфель. — Я не одобряю вашего постоянного присутствия на площадке, и этого скрывать не намерен, — сразу же начал тренер. — Вы и сами видите, — он бросил взгляд на площадку, откуда на него точно также посмотрело более десятка заинтересованных пар глаз, — вы для них как диковинное животное, и пока вы будете находиться здесь, они не смогут делать то, что должны — играть во всю силу. — Я умею быть невидимой, — впервые заговорив, девушка не только перебила тренера, но и зазвучала на тон выше, чем необходимо. — Я смогу скрыть своё присутствие. Буквально пара тренировок, и они перестанут меня замечать. — Тот факт, что вы женщина, вы тоже сможете скрыть? — ехидно поинтересовался Гаранжин. — Это здесь вообще ни при чём, — тут же зарделась девушка. — В первую очередь я фотограф, а уже потом... — Нет, — договорить ей опять не дали, — как раз в первую очередь, вы девушка. А уж потом пятое, десятое. Отвлекающий элемент, как красная тряпка для быка. Вы даже не вышли на площадку, а команда уже дезориентирована. Эти спортсмены, без пяти минут чемпионы, — обычные мальчики, которые будут драться за конфету и отбирать друг у друга мяч. Увидев, как кудрявая голова опускается всё ниже и ниже, а руки с удвоенной силой вцепились в треклятый портфель, Гаранжин громко выдохнул, рукой проводя по волосам. Что-то смягчилось в его сердце от вида этого несчастного существа. «Как есть, канарейка, — усмехнулся про себя Гаранжин, — мелкая, хилая, вся острая, угловая, а голос и движения резкие, стремительные». — Вы не думайте, что я вас обидеть чем-то хочу, — сам не заметил, как начал оправдываться. — Не в моих силах что-то изменить, и выгнать я вас права не имею. Кудрявое облако взметнулось вверх и в глубинах двух бездонных чёрных озер, вот-вот готовых разлиться солёной влагой, затрепетала солнечная надежда. — Но предупредить обязан, — невозмутимо, так ему хотелось думать, продолжил Гаранжин, — они вас жалеть не будут, и это, — он указал на левую щёку, — только цветочки. Очень советую вам прикинуться стеной и делать свою работу максимально незаметно. Мы здесь не в игрушки играем, и они не фотомодели, а бойцы. Бойцы, которые должны быть в полной боеготовности, чтобы выиграть золото. Мы друг друга поняли, Маша? Взлёт и падение кудрявого облака означало, видимо, принятие своей участи, после которого было принято решение на этом ограничится. Гаранжин пообещал представить команду на завтрашней утренней тренировке, а после быстро карандашом набросал график тренировок на неделю и, вырвав листок из тетради, отдал его девушке. Она видела, что мысли его уже на площадке, все движения его тела говорили об этом. Сложив заветный листочек несколько раз, девушка довольно сжала его в кулаке. Оставаться ей было незачем, отвлекать Гаранжина вопросами тем более. Поправив платье и не поднимая глаз, она как можно тише пошла в сторону дверей. В одной руке крепко сжимая портфель, а другой прижимая к груди листок с расписанием, всё ещё не веря, что всё получилось, и её приняли. Мало того, она здесь не из-за отца, а благодаря себе самой. О неловкостях и ошеломительном позоре напоминала только ноющая щека. — Ты видел эту пигалицу? — нарочито громко сказал Белову Паулаускас. Сергей всё ещё не находил ничего забавного в ситуации, но те усилия, которые понадобились литовцу, чтобы произнести слово «пигалица», вызвали улыбку. Белов так и не понял, что произошло сегодня на площадке, он старался не обращать внимания, но краем глаза всё равно следил за скамейкой, на которой так спокойно сидела она. Несуразная и нескладная. Не успела войти, а уже получила мячом. Он пытался не думать: не думать о том, зачем она здесь, о чём они говорили с тренером, зачем ей такой большой и тяжёлый портфель, о том, что она смотрит. И у него получалось. Он не думал о ней. Не-думал-о-ней. Ровно до того момента, пока она не встала и не направилась к выходу. Он остановился, как был, с мячом в руках, желая убедиться, что вот сейчас она выйдет, аномалия закончится, и они смогут закончить тренировку. Она потянула за ручку, но словно чувствуя на себе чей-то взгляд, повела лопатками и обернулась через плечо. Глаза в глаза. Он не знал, что такого она увидела в его взгляде, что заставило её мгновенно опомниться и вихрем вылететь из зала. Но он точно знал, что увидел в её глазах. Развернулся на носках, два отточенных до автоматизма движения, дыхание по счёту, всё тело, одним рывком — вверх. Мяч попадает в кольцо, поверх головы Паулаускаса, и гулко ударяется о паркет. Её глаза. Они не предвещали ему ничего хорошего.