В твоей тени

4 часа утра. 4-чёртовых-часа-чёртового-утра. Тот, кто изобрёл ранние тренировки по баскетболу, явно имел лицензию на пытки. Маша стояла на кухне и уже третий раз пыталась сварить себе кофе. Полное отсутствие сна ночью и вчерашний инцидент, давали о себе знать заторможенностью реакции и тяжестью в каждой мышце. — Почему ты так смотрел? — тихо и как-то измученно спросила девушка, мыслями в сотый раз возвращаясь во вчерашний день. В воображении всплыл образ баскетболиста с чёрными волосами и ниспадающей на лоб чёлкой, и эти его тебе-здесь-не-место-глаза. Они смотрели друг на друга несколько секунд, и у Маши, у которой любой зрительный контакт вызывал немедленное желание отвернуться, слегка сдали нервы. Вчера всё было против неё, против её обычного образа жизни, против сложившейся зоны комфорта. Столько внимания. Столько мужского внимания. Девушка привыкла к тому, что смотрит она, но никогда на неё. И, кажется, в ближайшие месяцы ситуация не особо изменится. «Может, зря я всё это?» — горько подумалось ей. — «Такие возможности, какие есть у меня, даны далеко не каждому. Папа бы понял, если бы я попросила место в редакции». По спине пробежала дрожь. Перед глазами тебе-здесь-не-место-взгляд. Серые с голубым отливом глаза, как прозрачные льдинки, прорезали сознание. Этот его взгляд, от которого она вчера так позорно сбежала, преследовал её до дома и не дал покоя ночью. Закрываешь глаза — он уже тут. Открываешь их — он всё еще здесь. Всю ночь Мария просидела в своей небольшой комнатке, перебирая старые плёнки, готовя аппаратуру к работе, записывая в блокнот интересные идеи и ракурсы, которые успела заметить вчера. Предстояло сделать не выпускной альбом, а настоящий журнал, где каждый разворот должен был стать искусством. А для этого придётся работать, отснять тысячу кадров, чтобы выбрать всего несколько десятков. Но что ещё сложнее: придётся искать новый стиль, чем всегда славилось издание Magnum. Но разве не к этому она стремилась? Кухню залило рассветное солнце, которому Мария тут же поспешила подставить бледное лицо, которое привыкла прятать в тени. «Вот ещё!» — уже как-то зло и решительно. — «Я это я. И если дать слабину, сейчас спасовать перед ними, то это уже конец. Alles Kaput. Finita la comedia». И захотелось бежать. Сделать что-то отчаянное, дерзкое. Чтобы у них всех рты пооткрывались и глаза навыкате! Чтобы не смотрели, как на пустое место и обузу. Чтобы увидели её работу и улыбнулись, и не так, как вчера, а по-настоящему. Откуда-то из глубины рождалось новое, необычайно сильное чувство, посылая электрические импульсы по всему телу. Впереди была цель и были препятствия, непонятно откуда взявшийся азарт заставил сердце биться быстрее, а дыхание участиться. Руки сжались в кулаки. Это было как раз то утро, когда человек, просто стоя на кухне, неумолимо что-то в себе менял. Уверенность. В себе. В своих силах. В своём праве быть. Всё это клокотало внутри с такой силой, что стоять на месте уже не представлялось возможным. Маша несколько раз прошлась по квартире, сбивчиво что-то шепча себе под нос, глаза её при этом горели лихорадочным огнём. Никогда ещё с такой ясностью она не осознавала своих сил, никогда ещё ей так не хотелось действия. А сейчас хотелось одного. Убрать, стереть с лица его-тут-тебе-не-место-взгляд. — Ошибаешься, — в полный голос гаркнула девушка, сама испугавшись громкого звука, прозвучавшего в абсолютной тишине квартиры; но тут же нашлась и продолжила так же громко и уверенно: — Как же ты ошибаешься! Здесь мне самое место! С кухни послышалось шипение. Третья попытка сварить кофе провалилась.

***

Не опоздать не получилось. Саквояж, а сегодня обойтись портфелем не вышло, оказался чересчур тяжёлым, и девушке приходилось делать остановки, чтобы в целости донести до Дворца Спорта и себя, и технику. И что теперь делать, не объяснять же теперь Гаранжину, что утренний свет самый благодарный материал для фотографа и то, как он освещал аллею у Дворца было преступно не запечатлеть? Буквально волоча за собой кажущийся теперь и вовсе неподъёмным саквояж, девушка протиснулась в двери, всё ещё прекрасно помня вчерашний инцидент. Да и синяк, расползшийся по всей скуле, неделю точно не даст об этом забыть. «Зато Гаранжину спокойнее», — позволила себе мысленную усмешку девушка. — «Вчера он так переживал, как бы кто из его ребят не положил на меня глаз. Теперь то уж точно мной только хулиганов по дворам пугать». Улыбаясь своим мыслям и всё ещё помня свой боевой настрой, Мария быстро кинула взгляд на площадку, где уже заканчивалась перекличка и уверенно, насколько это вообще было возможно, проследовала к трибунам. — Коркия? — не поднимая глаз, спросил Гаранжин. Никто не ответил, хотя Михаил Коркия стоял в шеренге. — Коркия! — ещё раз прикрикнул Гаранжин, взглядом проследив причину рассеянности спортсмена. Получив толчок локтём от своего товарища по команде, Коркия тут же подал голос, чем вызвал смешки у спортсменов. — Паулаускас, — будто бы не замечая изменений и шепотка пронесшегося среди баскетболистов, ровным голос продолжал тренер. — Здесь! — буквально выплюнул литовец, взглядом прожигая спину той, что сейчас шла вдоль поля. — И Зураб Саканделидзе. — В полном составе, - никогда неунывающий спортсмен вернул улыбки на лица товарищей и своего тренера, который уже что-то писал в своём блокноте. У всех был один и тот же вопрос, но никто не решался его озвучить, так как знали, что тренер с радостью может накинуть каждому по десять штрафных кругов. Сделав последние пометки, Гаранжин убрал карандаш и с недоумением оглядел свою команду. Их взгляды, все кроме одного, были устремлены на трибуну, туда, где тонкие, но ловкие руки извлекали камеры и другие инструменты, о предназначении которых оставалось только гадать. — Чего стоим, девочки? — громко хлопнул в ладоши Гаранжин. — Раз, два и побежали. Пятнадцать кругов и пять кругов штрафа каждому, кто посмотрит на трибуны без моего разрешения. Волна недовольных вздохов пронеслась по залу, а Гаранжин на мгновение скинул свою напыщенно суровую маску, поймал взгляд девушки, в котором плескалось недоумение и любопытство, и подмигнул. Мария не смогла сдержаться, и благодарная улыбка расцвела на её лице. Эта тихая, своеобразная помощь тренера вселила в неё дополнительную уверенность. Она всё ещё ловила на себе заинтересованные взгляды, но с каждым выкриком: — Едешко, ещё на пять кругов! — Жармухамедов, у тебя что, зрение внезапно вправилось? Нет? Значит, побежал ещё на пять. — Белов, ещё на пять! И без вздохов, а с улыбкой на лице. — Паулаускас, правила для всех одинаковые. Извольте на круг. С каждым выкриком тренера, в голосе которого слышалось такое неприкрытое веселье, взглядов становилось меньше. Гаранжин был собою доволен, видно было, что ему не часто удавалось вот так вот сбить спесь со своей команды. Окрылённая хорошим настроением, Маша бегала по трибунам, то забираясь на самый вверх, то спускаясь на паркет и так по нескольку раз: бросалась к своей сумке, меняла объективы и камеры, заменяла плёнку, и всё по кругу. Порой она сама не замечала, как оказывалась в том или ином конце зала — ноги сами несли её за светом. Пока было утро и ещё тёплое, осеннее солнце пробивалось в большие окна баскетбольного зала, Маше хотелось сделать как можно больше кадров. Она училась ловить движения, так же как и этот придирчивый свет. Девушка уже знала, что добрая половина кадров, если не больше, завалена. Смазанные линии, неправильно выстроенная экспозиция, слишком долгая выдержка, засвеченные кадры и неправильный баланс тени и света… Но всё это казалось мелочью. Если бы Маша могла видеть себя со стороны, она бы удивилась. Скованность и неловкость движений испарились. Девушка двигалась уверенно, её движения были отточены, а лицо выражало полную сосредоточенность. Она смотрела на площадку, но не видела игроков. Не сегодня. Сейчас нужно было понять «правила игры»: какого это — снимать баскетбол. Погружённая в атмосферу подготовительной съёмки, в процесс создания черновиков, она не замечала ничего вокруг. И никого. Даже Сергея Белова, который ругал себя за каждый взгляд, брошенный в её сторону, а их было немало. По крайней мере, больше, чем того стоило. Он смотрел на неё и злился. Злился, потому что не понимал. Не понимал, кто она. Что она делает? Зачем она тут? Измученные небывалым напором тренера, большинство игроков команды уже успели забыть о девушке, которая действительно умела становиться невидимой. То она была у самого кольца, пока они один за другим отрабатывали броски, то оказывалась на верхней трибуне, забиралась на стулья, и вообще творила чёрт знает что. Сергей убеждал себя, что не смотрит на неё, не ищет взглядом. Но к середине тренировки убеждать себя стало очень сложно. Он видел её у скамеек, бежал к кольцу, забивал, поворачивался, а её уже не было. И тут же его взгляд обегал арену, пока вновь не находил её, прижимающую к лицу фотокамеру. Привычный скрип кроссовок по паркету смешался с еле слышимым звуком затвора камеры. Ещё один мяч в корзине. Беглый взгляд. Она не смотрит на него. Нацеливает объектив прямо на Белова. Раздаётся щелчок. Нет, она всё также смотрит сквозь него. Но вдруг — сердце предательски пропускает удар — он видит в её глазах что-то, чего не ожидал. Она смеется. Да, точно! Эта девчонка смеется над ним. В чёрных омутах проснулись и беснуются черти. Белов стремительно разворачивается и вновь бежит к кольцу, отработанными движениями обходя соперников, но в голове набатом бьётся мысль: «Она видела. Она знает. Я смотрел.» Ещё полчаса тренировок, и ни единого взгляда в её сторону. Белов знает о её присутствии только по тихим щелчкам, которые раздаются то с одной, то с другой стороны. Свисток. Наконец-то. — Перерыв, — голос тренера эхом разнёсся по залу, и Маша только сейчас поняла, насколько сильно увлеклась и как быстро потеряла счёт времени. Спортсмены дружно уходят с площадки, уставшие и вымотанные. Ещё один щёлк раздался с трибун. Никто не заметил этого, а Маша радовалась, как ребёнок, потому что ей казалось, что наконец-то вышло ухватить ту самую нить, стиль, формат живой фотографии. Зал как-то быстро опустел. Маша не знала, сколько продлится перерыв, но решила воспользоваться возможностью и перекусить: есть при спортсменах она не решалась. «Люди с себя семь потов сгоняют, а я тут булки жую», — одергивала себя девушка. Но наконец-то она осталась одна. Нельзя сказать, что ей было некомфортно. По натуре Маша всегда была склонна к замкнутому образу жизни, её не обременяло одиночество, прогулки наедине с собой или роль наблюдателя. Одна из тех детей, которые сидят там, куда их посадили, любят гулять по лесу, забираться на чердаки и мечтать-мечтать-мечтать. Богатое воображение помогло развить талант к фотографии и компенсировало живое общение. Но иногда… Иногда, когда она оставалась одна, сердце болезненно сжималось, и так хотелось, чтобы рядом был кто-то. Кто-то, кому можно было бы доверять, с кем можно было бы быть собой, рассказывать истории, придуманные бурной фантазией, делиться сокровенным. Тот, о ком можно было бы заботиться. И иногда, только иногда, она позволяла себе придумать такую жизнь: в которой был бы кто-то рядом. Быстро покончив с незатейливым обедом, Маша отрегулировала и почистила камеры. Делать было откровенно нечего. Почему-то ей было до смешного страшно спуститься к площадке. Как будто бы между трибунами и паркетом был вырыт огромный ров, обнесённый колючей проволокой с надписью: «Не подходи, убьёт». «Если на кого и нужно весить эту табличку, — весело подумалось Маше, — так это на литовца». Вспомнив свой утренний микробунт и неподдельную решимость, Мария резко поднялась и, пока не успела передумать, бегом спустилась к площадке. Чем ближе девушка подходила к площадке, тем активнее махала ей ручкой её уверенность. Перейти белую линию, отделявшую поле от нейтральной территории и вовсе казалось невозможным. — Трусиха, — шепнула сама себе Маша, гипнотизируя белую ненавистную черту. Вдох-выдох. Закрыла глаза. Четыре широких шага вперёд. Если вы никогда не стояли посреди площадки в полнейшем одиночестве, то вы, наверное, не сможете понять, как же глупо себя чувствовала Маша. Вокруг разбросаны мячи, электрический свет заливает площадку светом. Один мячик пнула ногой, другой покатала подошвой ботинка, наклонилась и взяла третий в руки. Он оказался тяжелее, чем она думала, но всё-таки приятно оттягивал руки. А что если?.. Она несколько раз стукнула мячом об пол, попробовав на вкус этот резкий звук. Сделала первый неловкий шаг, потом ещё один и ещё. Кольцо казалось недосягаемо высоко. О том, чтобы забросить мяч сверху, как это делали настоящие баскетболисты, приходилось только мечтать. А вот закинуть снизу можно было попытаться. Ещё пара, теперь уже пружинистых движений, и руки выбросили мяч вверх: он покатался по краю корзины, качнулся и попал внутрь. Победно улыбнувшись, Маша развернулась, чтобы взять второй мяч, но тут же замерла, забыв о том, что нужно дышать. Прислонившись к стене, у двери стоял Сергей Белов, тот самый обладатель тебе-здесь-не-место-глаз. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел прямо на неё. Мгновенно стушевавшись девушка не знала, куда себя деть. Она представила, как могла выглядеть со стороны. А в том, что её позорную выходку видели, сомневаться не приходилось. Когда же баскетболист оттолкнулся от стены и направился в её сторону, Маша чуть не взвыла от безысходности. И что делать? Сказать, что… что? Он сам не знал, о чём думал в тот момент. Просто так взял и подошёл, глупо было продолжать стоять и наблюдать за ней после того, как она заметила. Хотя, стоит признать, ему было интересно. Сначала она так быстро понеслась с трибун вниз, что он думал, она запнётся и упадёт. Мужчина хотел выйти и дать знать, что он тоже здесь, но девушка вдруг изваянием застыла у границы площадки. В её действиях не было ничего предсказуемого. И это чертовски притягивало. Белов молча и с интересом наблюдал, как она борется сама с собой, чтобы переступить, делает несколько шагов, останавливается, пинает мячи и вот, поднимает один. Движения такие угловатые, такие неправильные, быстрые, резкие, как у дикой птицы. Он усмехнулся: верно подобрал сравнение — дикая птица, шугается людей, летает быстро, резко, маленькая, взлохмаченная. Надо же, забросила. Он видел, как девушка улыбалась и как эта улыбка застыла на её лице, когда она увидела его. — Сергей Белов, — протянул руку спортсмен, — номер 10. — Мария, — девушка замялась, но решила идти до конца, — Мария Певная, фотокорреспондент. Ей остро захотелось, чтобы сейчас в неё прилетел ещё один мяч, чтобы стереть это глупое выражение с лица. Кстати о мяче. Рука бессознательно коснулась синяка, старательно скрываемого пышными волосами. Это движение, конечно же, не укрылось от Белова: — Болит? — вот так просто спросил он, приподнимая свою руку к лицу девушки. Маша тут же застыла каменным изваянием, не зная, что делать, когда он убрал волосы в сторону, пальцами касаясь жёлто-голубого синяка. Первым желанием было отстраниться, сделать шаг или два назад и глубоко вдохнуть, но… но. Его касание, оно было странным, но, страшно признаться, приятным. Тёплые, но грубые пальцы. И взгляд светло-серый, льдисто-голубой. — Нет, нет, — девушка буквально отпрыгнула от него, быстро опомнившись, защебетала, — всё в порядке, вы же видели, я не вовремя зашла, вот оно и… — Простите его, — Сергей улыбнулся в усы, опустив взгляд, — Модестас неспециально, просто нервы иногда сдают. Вот он и не сдержался. — Не извиняйтесь, — Маша пыталась куда-нибудь деть свои руки, и не нашла ничего лучшего, чем перенести их влево, туда, где на скуле красовался синяк. — Не вы же в меня попали. Я не ожидала, что кто-то вернётся так рано. Перерыв уже закончился? — Ещё полчаса. А что, хотите ещё побросать? — Сергей поднял с пола ближайший мяч. — Только если у вас плохое настроение, — девушка приняла мяч из его рук. — Мои попытки вас точно рассмешат. Сергей опять улыбнулся, теперь уже не пряча глаз: — Если опять не сбежите, можем попробовать. — Я не сбегала, — вспыхнула девушка, вспоминая вчерашний вечер. — Я просто торопилась. — Внезапно заторопились, после того, как посмотрели на меня, — понял слова по-своему Белов. — Боитесь или обиделись? Громкий звук открывающейся двери не дал Маше ничего возразить. В зал вошли остальные спортсмены. Белов даже не посмотрел в их сторону, он ждал. Ждал, что она ответит. Почему было так важно, чтобы она ответила? Но она молчала. Приросла к земле. Прямо к ним шёл Модестас Паулаускас.