Как я провела этим летом

На самом деле это был последний сильный дождь июля, но Беверли даже не подозревала об этом. Той ночью, вскоре после полуночи, Роберт проснулся и отправился в туалет, чтобы помочиться. Дождь все еще неистово барабанил по стеклам, но Грей знал, что он вскоре утихнет — даже раньше, чем наступит утро. Помыв руки, Боб, все еще сонный, невольно заглянул в сливное отверстие раковины… и поспешно отвел глаза. В тот момент он не испытывал тоски по настоящему облику или желание вернуться, и уж точно не хотел размышлять, как докатился до такой жизни. Все, чего ему хотелось — вернуться в комнату и продолжать спать, но не на диване, а на кровати рядом с девочкой. Прикасаться к ее разуму, видеть отражения ее снов… чувствовать тепло ее тела. Ноги сами понесли Боба в спальню. Приоткрыв дверь, он увидел Беверли: она спала, раскинув руки и ноги, сбросив одеяло — ночь была жаркой. Роберт, крадучись, подошел к кровати и осторожно забрался на нее, лег рядом с Бев. Та даже не пошевелилась, и он, осмелев, приобнял девочку, вдохнул запах ее волос. Он хотел полежать так немного, а потом уйти, но вскоре почувствовал, что снова проваливается в сон. Боб знал, что Беверли разозлится, если утром его здесь обнаружит, но, в конце концов, даже если и так — что она ему сделает?.. И он позволил себе заснуть, чувствуя себя вполне довольным жизнью и не одиноким.

***

Одно из неудобств существования в теле молодого здорового (вернее, уже почти оправившегося от болезни) человеческого самца — утренний стояк. Оно было наслышано об этой неприятности, но впервые столкнулось с нею наяву и в собственном теле, а не в воспоминаниях пожираемых им подростков. И, наверно, Беверли бы не отреагировала так бурно на его, в общем-то, на самом деле невинные объятия, если бы кое-что твердое не упиралось ей в копчик, когда она проснулась. В этот раз девушка не закричала и даже не попыталась вскочить и убежать. Роберт почувствовал, что она просыпается, но сам все еще находился в полудреме и не успел вовремя среагировать. Он уловил лишь волну смутного беспокойства, исходящую из ее разума, а затем тело Бев напряглось, ее рука скользнула под подушку, и в следующее мгновение девочка уже сидела на Бобе верхом, приставив кухонный нож к его горлу. Это было неожиданно: он не подозревал в ней такой ловкости и смекалки — хотя, пожалуй, надо было подозревать, учитывая то, что она сделала три года назад. Беверли была решительно настроена не дать себя в обиду. И он лежал, глядя на нее снизу-вверх, и хлопал глазами от удивления, ощущая холод металла на своей шее, и одновременно с этим — тепло и тяжесть девичьего тела, оседлавшего его бедра. Ко всему прочему, Беверли в гневе была прекрасна. Ее синие глаза метали молнии, щеки, покрытые россыпью веснушек, раскраснелись, короткие, но от этого не менее роскошные рыжие кудри пламенели в лучах утреннего солнца. Жар твоих волос — Угли в январском костре. Я в нем сгораю. Примерно так Роберт себя и чувствовал. Теперь он понимал всех этих сопливых мальчишек, таких как Бен Хэнском и Билл Денбро, красневших, бледневших и заикавшихся при виде Беверли, писавших ей стишки на открытках, тайком рисовавших ее портреты и дрочивших на нее. Он и сам чувствовал, что вот-вот кончит себе в трусы, если Бев сделает… ну, хотя бы что-нибудь. Движимый одним лишь желанием, Боб положил руки на бедра девочки, едва прикрытые пижамными шортиками с узором из резвящихся мультяшных котят. Бев рассерженно зашипела сквозь стиснутые зубы и повернула нож так, что острие уперлось между ключиц Грея и прокололо кожу. — Убью тебя, если попытаешься… Роберт сдавленно застонал и запрокинул голову, еще больше подставляясь под острие, желая, чтобы оно поранило его сильнее. И так действительно случилось: он почувствовал, как по коже потекла теплая струйка крови. Это потрясло Бев, и она попыталась убрать нож, но Роберт перехватил ее запястье. — Давай, я весь твой! — исступленно прошептал он, не вполне понимая, что делает. — Чертов псих! — вырвалось у Беви. Она все-таки высвободила свою руку и тут же отбросила нож куда подальше. Тот звякнул, упав на пол. Боб снова потянулся к девочке — коснуться, обнять, поцеловать, но теперь уже Беверли схватила его за запястья и зажала его руки над головой. Роберт не сопротивлялся. Он признал поражение и готов был позволить ей уйти, но Бев не спешила вставать. Наоборот, ему показалось, что она еще крепче к нему прижалась и едва заметно двинула бедрами, потершись промежностью о напрягшийся член. На какой-то миг Боб и Беверли оба прикрыли глаза, смакуя новые ощущения. А потом Бев наклонилась и поцеловала его, жадно и торопливо. Роберт сразу же открыл рот, приглашая ее углубить поцелуй, использовать язык, но при этом старался сохранять пассивную позицию, не идти в атаку. Это было нелегко: все инстинкты самца кричали ему о том, что надо доминировать, повалить девочку на постель, подмять под себя и овладеть ею, и какое это будет неземное наслаждение, но… Но Грей был не только Он, он был еще и Оно, и даже в некоторой степени Она. Было несколько странно, что именно его нечеловеческой стороне, этой хищной и крайне независимой сущности, захотелось, чтобы Беверли проявляла инициативу, чтобы она брала. Это было нечто связанное с особенностями размножения Пожирателей миров, то, о чем Оно имело весьма смутное представление, но никогда не старалось узнать больше, потому что думало, что это не понадобится. — Не двигайся, — задыхаясь, прошептала Беверли, когда наконец отстранилась. — Я и не двигаюсь, — так же шепотом ответил Боб. — Я сделаю для тебя кое-что, — продолжала девочка. — Если не будешь меня касаться. — Но как… — Шш-ш, — она прижала палец к его губам. — Возьмись руками за перекладины в изголовье кровати. Держись за них, не отпускай. Я буду прикасаться к тебе. Роберт кивнул и стиснул руками металлические трубки, холодные на ощупь. Сделав так, он понял, что остался беззащитным перед Беверли, почти что связанным. Это было не страшно, скорее просто волнующе, потому что Боб знал, что девочка не желает убить его или причинить вред — иначе она не выбросила бы нож. Но все-таки, что она собирается с ним делать?.. Ему очень хотелось заглянуть в ее разум, но он помнил о своем обещании. К тому же, Боб чувствовал, что если узнает ее намерения, испортит себе сюрприз — впервые в жизни ему захотелось, чтобы нечто произошло неожиданно, не по плану. Краем простыни Беверли промокнула рану и вытерла кровь на шее Боба, и затем еще раз поцеловала его. Выпрямившись, девочка провела кончиками пальцев по его коже, скользя сверху вниз, от ключиц к животу. Прикосновения, поначалу легкие, дразнящие, почти невесомые, вскоре стали более смелыми. Беверли исследовала его тело, а Роберт позволял себя исследовать, то и дело прикрывая глаза от удовольствия и прогибаясь навстречу чужим ладоням. Боб вздрогнул, когда пальцы девочки задели его торчащие, затвердевшие от возбуждения соски. Заметив это, Бев принялась играть с ними: она поглаживала их, сжимала пальцами и тянула, а потом наклонилась и взяла один сосок в рот, облизала его и легонько прикусила зубами. Грей вскрикнул и, отпустив перекладину, положил руки на плечи Беверли. Девочка тут же отстранилась. — Ты обещал лежать смирно, — напомнила маленькая чертовка. — Я буду. Только продолжай! — взмолился Роберт. Он снова взялся руками за изголовье кровати, и Бев возобновила сладкую пытку. Оставив оба соска припухшими и мокрыми от слюны, Беверли провела языком по прессу, поцеловала пупок и взялась за резинку боксеров. Роберт сам приподнял бедра, помогая девочке снять с себя трусы. Беверли замешкалась, когда увидела твердый член, торчащий из зарослей темных лобковых волос, но вскоре, осмелев, взяла его в руку, легонько сжала на пробу, а потом принялась гладить — сжимая, тянула вверх, а затем вниз. Когда она только начала, Роберт зажмурился и откинул голову на подушку, издав глухой стон. Ему показалось, что он кончит в этот самый момент, но невероятным усилием воли ему удалось сдержаться. Открыв глаза, он принялся наблюдать за Беверли, сосредоточенно ласкавшей его. Рука девочки ходила вверх-вниз по его члену, иногда замирая, чтобы сжать. Время от времени Бев брала в ладонь его яйца, сжимала их и гладила. Роберт чувствовал обжигающе-приятное, все нарастающее напряжение, которое в конце концов достигло предела и неожиданно вылилось в серию мышечных спазмов, похожих на интенсивные короткие взрывы или, может быть, на электрические разряды. Волна неистовой, неуправляемой энергии прокатилась по телу Боба, от макушки до пяток, выплеснулась из него и исчезла, оставив после себя ощущение опустошенности и умиротворения.

***

За несколько секунд до этого в заброшенном доме на Нейболт-стрит входная дверь дрогнула и медленно, со скрипом, отворилась, а потом вдруг резко закрылась, издав громкий, душераздирающий треск. Щепки дождем посыпались на крыльцо. Но это было только начало. То же самое стало происходить со всеми дверьми, которые имелись в доме: двери между комнатами скрипели и хлопали, одна за другой; стучали дверцы шкафов, внутри которых подпрыгивал мусор и остатки посуды; крошилось стекло. На кухне лязгнула дверь холодильника, а сам холодильник опасно покачнулся и едва не завалился на бок. И в завершение всего этого раздались крики, а затем из подвального окошка, истошно вопя и обдирая себе локти, вылезли два молодых парня, приехавших в Дерри из Ньюпорта с единственной целью: купить дозу и ширнуться, но так и не сумевших сделать последнее — двери начали отбивать чечетку аккурат, когда они достали шприцы. Другая приключившаяся в то утро неприятность касалась Баптистской церкви Благодати, которая стояла на углу Уитчем и Джексон-стрит с 1897 года. Венчал церковь изящный белый шпиль, самый высокий из шпилей всех протестантских церквей Новой Англии. Все четыре стороны основания шпиля украшали циферблаты, сами часы изготовили в Швейцарии, откуда их и привезли в 1898 году. Часы городу подарил Стивен Боуи, лесной барон, который жил на Западном Бродвее. Обошлись они ему в семнадцать тысяч долларов. Боуи мог позволить себе такие расходы. Набожный прихожанин и церковный староста в течение сорока лет (несколько из них он параллельно возглавлял «Легион белой благопристойности» — местный аналог ку-клукс-клана), Боуи также славился своими благочестивыми проповедями в День матери, который он всегда уважительно называл Воскресенье матери. Со дня установки эти часы честно отбивали каждый час и каждые полчаса — за одним уважительным исключением. На следующий день после того, как взорвался Металлургический завод Китчнера, часы не пробили полдень. Жители города полагали, что преподобный Джоллин заглушил часы, чтобы таким образом показать, что церковь скорбит о погибших детях, и священник никого в этом не разубеждал, хотя к часам не подходил. Они просто не пробили полдень. Не пробили они и в девять утра 11 июля 1992 года. Зато в 9.20, через несколько мгновений после того, как двери в доме на Нейболт-стрит закончили свой танец, бой часов на церкви Благодати раздался целых тринадцать раз.

***

Что это было? Что я сейчас сделала? И главное — зачем?.. Беверли поднесла ладони к лицу и закрыла его руками, чувствуя, как горят щеки. Ей вдруг показалось, что от рук все еще пахнет Робертом — его семенем — хотя она уже успела тщательно их вымыть. Бев машинально вытерла ладонь о простыню и села на кровати. Боб плескался в ванной — оттуда доносился шум воды и невнятное бормотание, похожее на… пение? Девочка прислушалась: так и есть, Роберт что-то напевал, моясь под душем. Похоже, Оно пребывало в отличном настроении. Ну, еще бы! Бев не представляла, как посмотрит в глаза Грея, когда он вернется из ванной. Как сможет говорить с ним, общаться, жить под одной крышей. Кто он ей теперь?.. Она не знала, что на нее нашло сегодняшним утром. Беверли мирно спала и видела эротический сон, в котором фигурировал высокий парень с зелеными глазами, как вдруг сон стал явью. Сначала она и вправду разозлилась на Боба, потом… потом не сдержалась. Уж больно он был хорош. Я весь твой. Все из-за этой фразы. Обычно мужчины говорили Беверли что-то вроде: «Ты — моя девочка» (отец), «Ты все равно станешь моей, маленькая стерва!» (Генри Бауэрс) или хотя бы «Не хочешь быть моей девушкой?» (Данкан Кейн из книжного магазина). Кто знает, возможно, даже Билл Денбро когда-нибудь сказал бы, что она принадлежит ему. И только Роберт Грей сказал: «Я — твой». Для Беверли это было как укротить тигра, как приручить дракона. Ощущение триумфа, а еще — власти. Душа девочки возликовала от этих слов. Беверли чувствовала себя так, будто вот-вот взлетит. На самом деле она не впервые делала это мужчине. Но Беверли предпочла бы не помнить о таком опыте — это был отец, он заставил ее ублажить себя: один раз, когда пришел ночью в ее комнату, напугав до полусмерти. Второй случился через полгода, прямо в гостиной. В те разы Беверли не испытала ничего, кроме ужаса и отвращения. Отец не давал ей даже забыть об этом: именно после случившегося Элвин стал называть ее «своей девочкой». Ты все еще моя девочка, Беверли? Как всегда, вспомнив об этом, Бев невольно содрогнулась, и к горлу подкатила тошнота. Отец ее предал; поступив так, он больше не был ее отцом. Он превратился в хищника, монстра. Последние два года, что Беверли прожила рядом с ним, она прожила в постоянном страхе — страхе того, что он решится на большее. Бев знала, что это уничтожит ее. Какое-то время она думала, что Элвин уже ее уничтожил, что она никогда не сможет прикоснуться ни к одному мужчине, не вспомнив об отце; никогда никого к себе не подпустит. Но потом был Билл, его дружба, нежные поцелуи и долгая переписка. И этой весной Беверли подумала, что возможно (только возможно) у нее с Биллом все получится. А потом появился Боб. Я весь твой. И Бев впервые узнала, что означает желать кого-то. Это было так неожиданно и так страшно, учитывая то, кем на самом деле являлся этот парень, и еще оттого, что она теперь хоть немного, но понимала, что чувствовал отец, что толкнуло его на все эти ужасные поступки — безумное вожделение, которое в конце концов свело его с ума. Что ж, по крайней мере, Беверли может считать, что посмотрела своему страху прямо в глаза. Когда Роберт, наконец, вернулся, появившись в спальне полуголым, с мокрыми волосами, и приветливо улыбнулся девочке — приветливо и робко, она поняла, что он в некотором смысле невиннее ее, и ощутила стыд, но в то же время и восторг. Почувствовав, что щеки снова сделались пунцовыми, Бев вскочила с кровати и хотела пробежать мимо, скрыться в ванной, наконец-то снять с себя майку, насквозь промокшие снизу пижамные шорты и принять душ, когда Роберт поймал ее за запястье. Сердце Беверли болезненно сжалось. — Эй, с тобой все в порядке? — с тревогой спросил Боб. И выглядел при этом так обычно, так по-человечески, что сердце девочки екнуло уже совершенно по другой причине. — Да, — соврала она. — Все хорошо.

***

Меж тем до «Дней Канала» оставалось меньше недели. Этот ежегодный фестиваль проводился в честь столетия открытия Канала, который пересекал городской центр. Благодаря сооружению Канала в Дерри активизировалась торговля лесом в 1884–1910 годах. Канал положил начало процветанию города. Дерри прихорашивался — с востока на запад и с севера на юг. Рытвины и выбоины, которые, как клялись некоторые жители, не ремонтировались десятилетиями, выравнивали, они обретали твердое покрытие. Городские здания ремонтировали внутри и красили снаружи. Худшие из граффити в Бэсси-парк (главным образом направленные против гомосексуалистов) счищали со скамеек и деревянных стен крытого пешеходного моста через Канал, прозванного Мостом Поцелуев. В Дерри-парк со дня на день должны были поставить огромный полосатый тент, под которым будут продавать закуски, выпечку и прохладительные напитки. Там же будет играть оркестр. В Бэсси-парк компания «Смоукис грейтер шоус» собиралась привезти аттракционы, а местные жители — поставить павильоны с разными конкурсами. Специальный трамвайчик, который каждый час курсировал по историческим кварталам города, должен был в итоге подъезжать к этой шумной и веселой машине по выкачиванию денег. Недельный фестиваль всегда положительно сказывался и на нравственном облике города, на его имидже… и на кошельке. Поэтому Городской совет был крайне заинтересован в том, чтобы все прошло благополучно. В свете последних событий — неожиданных ливней и штормов, взрыва канализации в торговом центре и странного случая с часами — фестиваль, вернее, цель его проведения оказалась под угрозой. Именно поэтому Ричард Бортон, начальник полицейского управления Дерри, вечером 11 июля отправился в мэрию. Припарковав свою машину, он вошел в парадную дверь, доложил о своем прибытии секретарше и поднялся наверх по старинной скрипучей лестнице с широкими перилами. Рабочий день к тому времени уже закончился, и Бортон знал, что мэр вскоре отпустит домой последнюю оставшуюся в здании сотрудницу — секретаршу. Уборщик придет позднее, и следующие два часа мэрия будет в полном распоряжении нескольких членов Городского совета, заседающих в этот момент в зале для совещаний на втором этаже. Шеф Бортон также знал и то, что это совещание — внеплановое, и оно не войдет ни в какие протоколы. Когда Бортон открыл дверь, то увидел, что за столом восседает почти весь совет, и это вначале его удивило, ведь ситуация, если просто взглянуть на нее со стороны, не представлялась такой уж серьезной. Но шеф тут же понял, почему хранители города так взволновались — дело было не в том, что произошло, а в том, что они чувствовали. Сам Ричард чувствовал, что что-то не так. Что-то чертовски не так. Прежде чем занять свое место, он обвел взглядом всех присутствовавших. Альберт Карсон, старший библиотекарь, занимавший свой пост вот уже более сорока лет и готовящийся уйти на пенсию. Мюллер и Боуи — потомки лесных баронов; Дэйв Гарденер и Норберт Кин — местные нувориши. Ну и они с мэром — «выскочки», приехавшие сюда в детстве и забравшиеся удивительно высоко (на самом деле ничего удивительного, учитывая глупость и лень богатеньких деток старожилов города, да еще кое-какие факты). Бортон снял темные очки и кивнул мэру, своему старому другу Чарльзу Донахью, единственному в этой комнате, к кому он испытывал хоть какую-то симпатию. Они с Чаком были лучшими друзьями в средней школе, несмотря на то, что Донахью был на пару лет постарше, и они оба были влюблены в одну девчонку — Анну Нелл. Потом дружба дала трещину, пути разошлись и снова сошлись, когда они стали взрослыми, но теперь мужчины сохраняли лишь вежливо-приятельские отношения. Случившееся три года назад на некоторое время их сплотило, но затем все вернулось на круги своя, и Бортон, в общем-то, не возражал. — Итак, все в сборе, — произнес мэр Донахью. — Приступим. Что у нас есть на данный момент?.. Тебе слово, Дик. Похоже, ты знаешь больше всех нас. — Не уверен, — пробормотал Бортон, но все же принялся рассказывать. Он решил начать с событий в торговом центре. Его парни выяснили, что это был не взрыв, не теракт — просто достаточно необычная авария, которую удалось достаточно быстро устранить. — В каком смысле — необычная? — спросил Боуи. — Команда сантехников так и не смогла понять, что заставило дерьмо брызнуть наверх с такой скоростью, — пояснил шеф Бортон. — Каким-то образом сточные воды развернулись в трубах и двинулись в противоположном направлении, не в резервуары завода по переработке сточных вод на Пустоши, а из них. Потомки лесных баронов молча переглянулись. — Канализация, черт бы ее побрал, — пробормотал Мюллер. — Она никуда не годится! Надо было давно выделить средства, чтобы привести там все в порядок… Моя дочь едва не погибла! Крышка унитаза пролетела в паре дюймов от ее головы!.. — Мы обсудим вопрос реновации сразу после «Дней Канала», — пообещал мэр. — А надо бы уже сейчас, — возразил Мюллер. — Росс, не будь идиотом, — прервал его Боуи. — Ты что, хочешь, чтобы они начали менять трубы в разгар фестиваля?.. — Ну конечно, это не твою дочь окатило дерьмом и чуть не оторвало голову, — проворчал Мюллер, но заткнулся. — Что насчет дороги, Чак? — вдруг обратился к мэру Дэйв Гарденер. — Пожалуй, есть резон отменить фестиваль, если большинство посетителей не сможет до нас добраться. — Ремонт завершен. Шоссе 69 будет открыто завтра начиная с шести утра, — мэр взглянул на часы. — Если не ошибаюсь, сейчас об этом как раз объявляют в новостях. Услышав это, все немного приободрились. Бортон знал, что они думают о том, что и в этом году смогут нажиться на празднике. — Что там у нас еще? — продолжал Донахью, которому явно не терпелось покончить с совещанием. — Внезапные ливни и грозы. Я говорил с синоптиками, они развели руками. «Иногда перемены погоды бывает невозможно предсказать». Ну, и еще много чего про несовершенство оборудования и так далее. — Так может, мы зря беспокоимся? — подал голос Норберт Кин, владелец аптеки. — Если это только дорога, ливень, который ее размыл и авария в канализации — все это может быть связано друг с другом, а может и нет. В любом случае, этого недостаточно, чтобы заставить совет собраться, вам так не кажется?.. Скорее всего, это просто капризы погоды плюс неудачное стечение обстоятельств. — Только не здесь! — просипел старый Альберт Карсон. — Вы же знаете: только не в Дерри. Повисло тягостное молчание. Кин многозначительно посмотрел на Карсона из-под стекол своих очков — шеф знал, что он давно считает библиотекаря полоумным. На мгновение Бортону захотелось, чтобы так оно и было. Ричард тяжело вздохнул. — К сожалению, это еще не все. Часы на церкви Благодати сегодня утром… Думаю, все слышали. — Часы могли сломаться, — не сдавался Кин. — Им все-таки почти сотня лет! Тем более, после десяти они отбивали время как надо. — Значит, они не сломаны, — возразил Боуи. — Вспомните, что до этого они не пробили всего один раз — в 1908-м, — снова послышался скрипучий старческий голос Карсона. — После взрыва на Пасху. Кин и Гарденер уставились на него с таким видом, словно хотели убить. Шеф поспешил продолжить свой рассказ о доме на Нейболт-стрит, опасаясь, как бы не завязалась никому не нужная перепалка. О странном движении в Колодезном доме Бортон узнал от своих подчиненных, которые около десяти утра на выезде из города остановили автомобиль с двумя парнями в состоянии сильного наркотического опьянения. Подъехавшая «скорая» отвезла их в больницу, где они через некоторое время поведали свою историю в качестве объяснения, почему утром закинулись так, что едва не отдали концы. — Господи, шеф, они же наркоманы! — простонал Дэйв Гарденер. — Под кайфом они могли видеть и слышать что угодно! Ты серьезно веришь в то, что они видели полтергейста до того, как успели накачать эту дрянь себе в вены?.. Да они сами не помнят, в какой последовательности и что происходило! Все присутствовавшие согласно закивали — все, кроме старого библиотекаря и мэра Донахью. Встретившись взглядом с Чаком, шеф Бортон понял, что его бывший лучший друг верит ему и даже больше — он чувствует то же, что и он. Что-то жутко не так. После этого совещание закончилось, как и следовало ожидать: члены Городского совета решили ничего не предпринимать до тех пор, пока не произойдет что-нибудь еще. Что именно — никто не знал, и не мог себе представить, да и не хотел. В данном случае бессилие прикрывалось бездействием. «Даже если это нечто все-таки произойдет, — думал Бортон, стоя на крыльце мэрии и нервно покусывая кончик незажженной сигареты. — Что тогда?.. Ты знаешь, что. Эти богатенькие ублюдки и твой дружок Чаки отправят тебя расхлебывать это дерьмо. Как было тридцать лет назад, как было три года назад… Возможно, так будет до конца твоей гребаной жизни». Он задумался, а не свалить ли ему из города под каким-нибудь предлогом. Или вообще без предлога — просто исчезнуть без следа. Начать жизнь с чистого листа где-нибудь в другом штате, желательно на Западном побережье. Он обойдется без значка, не будет скучать по работе в полиции. В ней мало хорошего, если честно. За последние годы он видел слишком много трупов. И большинство были телами детей. Зачем он вообще вернулся в Дерри после того, как закончил академию? Что повлекло его сюда — данное обещание, память об Анне?.. Было ясно только одно: после того, что он пережил в детстве, он думал, что сможет пережить что угодно. Что бы ни произошло, это будет легче, чем лето 1962 года. Но не было. 88-й и 89-й были настоящим адом. За эти два года он постарел на десять лет, если не больше. Кто-то подал ему зажигалку, и шеф удивился, увидав рядом с собой мэра Дерри. Тот выглядел сильно уставшим. В ответ Бортон протянул Чаку Донахью пачку «Винстона». — Будешь? Они закурили и некоторое время стояли молча, глядя, как сумерки неспешно опускаются на площадь, и при этом невольно рассматривая вполне симпатичные клумбы цветов по периметру газона и уродливую статую Пола Баньяна. — Что собираешься делать? — нарушил тишину Чак. — Я?.. То же, что и всегда. Выполнять свою работу, — выпустив дым, Ричард саркастично усмехнулся. — То есть — не делать абсолютно ничего. — Даже если новый цикл начался раньше срока? — Особенно если он начался раньше срока. Ты же понимаешь, что это вполне могло произойти. Предыдущий цикл оборвали насильственно, и мы даже не знаем, кто или что. В интересах города способствовать тому, чтобы нормальные циклы восстановились. Нахмурившийся Донахью кивнул, неохотно соглашаясь. — Знай, — он положил руку на плечо шефа, что стало для того полной неожиданностью. — Ты всегда можешь рассчитывать на мою помощь.