Ничего личного

      Когда за Томасом захлопнулась дверь, О’Брайен вздохнул. Выждав минут пятнадцать, чтобы Сангстер точно не вернулся, бегун выбрался из кровати и осмотрелся. Предстояло проделать немало, чтобы закончить то, что он должен был сделать, как бы сильно ему не хотелось остаться.       Для начала Дилан закинул свое полотенце в стиральную машину. Туда же полетело и постельное белье, которое он поменял. Снова оглядев комнату, О’Брайен принялся методично выгребать свои вещи из всех углов, небрежно скидывая их в спортивную сумку, смиренно лежавшую в углу с момента его переезда сюда. Как только с одеждой было покончено, Дилан прошелся по квартире, собирая даже самые мелкие следы своего присутствия: полупустую пачку сигарет, зажигалку, стикеры с холодильника, старую зарядку от телефона, которую давным-давно погрыз щенок.       Минут через сорок квартира выглядела так, будто Сангстер жил здесь один уже очень долго. Не осталось ни одной детали, которая выдавала бы то, что О’Брайен хотя бы раз был здесь. Уходить так не хотелось, что бегун позволил себе дождаться, пока закончится стирка, развесил белье, попил на кухне воды и только потом пошел за сумкой в спальню. Увидев телефон Сангстера, лежащий на столе, так до конца и не зарядившийся, Дилан взял мобильник в руки и усилием воли заставил себя удалить из телефонной книги свой номер. А потом, прикусив до боли губу, — всю их с Томасом переписку.       Наконец, как бы он не оттягивал этот момент, пришла пора уходить. О’Брайен и так слишком подозрительно вел себя с утра, и Сангстер мог уже спохватиться. Вздохнув, бегун оставил на столе в кухне белоснежный конверт — единственное напоминание о себе. А потом развернулся и быстрым шагом вышел из квартиры, чтобы не было соблазна остаться.       Золотой браслет в кармане штанов тихо звякнул, когда Дилан сунул туда же ключи.

***

      Томас отрицательно мотнул головой. Он не верил, не хотел верить подруге.       — Нет, — он снова почти судорожно замотал головой и нервно усмехнулся. — Глупая шутка, дурацкая. Он просто пошел по делам, я знаю. Я точно знаю, он сам говорил.       — Томас, мне жаль. Ки узнал совсем недавно. Пороковцы бы… не стали врать о таком.       — Я лучше пойду домой, — Сангстер натянуто улыбнулся. Он почти не слышал то, что ему пыталась сказать Роза, потому что кровь стучала в ушах, а тело совсем не хотело слушаться. — Я должен встретиться с Диланом, может… Может, он еще не ушел.       — Томас…       — Нет-нет. Я в порядке, я просто... Мне надо домой, — парень начал отступать назад и непременно свалился бы с лестницы, если бы подруга не схватила его за плечо, заставляя посмотреть на себя.       — Томас, поверь мне, пожалуйста. Тебе надо успокоиться. Давай я провожу тебя до дома?       — Нет же, я в порядке. И Дилан не любит гостей у нас дома. Я пойду. Я буду в порядке.       Сангстер, как будто в замедленной съемке, выпутался из чужой хватки и пошел вниз по лестнице, считая ступени, чтобы не потеряться во внутреннем крике. Или чтобы не закричать прямо здесь, в школе. Он должен был показать, что все нормально, иначе Роза бы от него не отстала. А Дилан ведь так не любил чужих в их квартире…       Как только Томас оказался за воротами, он рванул к дому, запоздало осознав, что оставил рюкзак в школе. Ничего, Дилан был гораздо важнее. Надо было только убедиться, что он в порядке, что он ждет дома, может, просто лежит на кровати. Вдруг он просто уснул и забылся? Вот было бы здорово разбудить его поцелуями, как он Томаса сегодня. Сделать кофе на двоих.       В квартире было пусто. Там не только не было Дилана, там не было ничего, что напоминало бы о нем. Сангстер обошел все комнаты, облазил каждый угол, но не нашел ничего. Если в прошлый раз, когда О’Брайен ушел, во всем ощущалось его присутствие, то теперь вокруг была пустота. Томас отчаянно пытался найти хотя бы один завалившийся окурок, отклеившийся стикер, залетевший под холодильник, лишь бы доказать себе, что сотни, тысячи воспоминаний не были плодом его собственного воображения. Ничего.       Заметив письмо, Томас вдруг вспыхнул. До него только сейчас дошло, что Дилан сделал это специально: нарочно вычистил всю квартиру, а потом ушел, оставив его одного.       — Сука, — Сангстер схватил со стола конверт и, разорвав его пополам, швырнул на пол. Это будто бы прорвало плотину: Томас хватал все, до чего мог дотянуться, разбивал, кидал в стены, пинал ногами. Ему было все равно. Разбитая посуда не приносила никакого удовольствия.       И тогда Сангстер ударил стену. На руке больше не было браслета, чтобы остановить его, и Дилана тоже больше не было. Он больше не придет — удар. Не улыбнется, не засмеется над глупой шуткой Ки — похуй, что больно. Солнечные зайчики больше не будут играть в темных волосах по утрам. Томас бил, пока каждый удар не начал отдавать болью в локоть.       Когда рядом тявкнул щенок, Сангстер понял, что у него больше нет сил. Он сел прямо на пол, прижал к себе питомца и зажмурился, сдерживая слезы. Щенок был так похож на Дилана — темненький, он тепло смотрел на хозяина шоколадными глазами, позволяя утыкаться носом в свою шерсть.       Дрожащими пальцами Томас разгреб осколки и достал из конверта письмо, порванное пополам, бережно развернул и нежно погладил бумагу пальцами. «Привет, принцесса. Только не сердись, ладно? Знаю, ты ненавидишь, когда решают за тебя, но я просто не мог иначе. Уйти просто так было бы нечестно с моей стороны, так что я решил написать… это. Честно, я даже не знаю, что обычно пишут в прощальных письмах. Вообще-то я ненавижу сочинения. Ну, ты помнишь. Наша история началась за общей партой первого сентября, а закончится на этом листе. Знаешь, это был лучший год в моей жизни, и я не жалею ни об одной минуте, проведенной с тобой. Но тебе надо двигаться дальше, и поэтому ты сейчас читаешь это. Знаешь, говорят не бывает бывших воров или убийц, так вот бывших самоубийц тоже не бывает. Если ты хоть раз пытался, то скорее всего уже не избавишься от этого никогда. А я пытался, Томас. Недавно я снова думал об этом, но тогда мысль о том, что ты ждешь меня дома, заставила сделать шаг от края. Но на этот раз я решился. Точно. Наверное, из моего лабиринта все же нет выхода. Я смотрел на вас с Фрайпаном и понял, что вот таким должен быть твой парень. Веселым, жизнерадостным и немного глупым (уж прости). Ну, а я просто я. Помнишь, я говорил, что всегда буду рядом. Я буду, правда, буду. Даже когда ты со своим парнем будешь пить карамельный кофе, я буду той противной корицей, которая оседает на дне кружки и потом горчит на губах. Мои метки скоро исчезнут, и ты станешь свободным. Прости, что забрал твой браслет, но он тянул бы тебя вниз. Пожалуйста, будь аккуратнее и не калечь себя. И береги руки, они у тебя красивые. И волосы, шея, глаза, ключицы, да ты весь ничего, особенно после двух бутылок текилы ;) Я постараюсь начать следующую жизнь правильно, и, если захочешь, мы могли бы попытаться снова. Я дождусь тебя, обещаю. Буду ждать тебя каждую ночь на крыше дома Ки, если она, конечно, будет существовать. А если нет, все равно я найду тебя, прилечу, приеду, приползу, если будет нужно. Спасибо за все, что мы прошли вместе. Я люблю тебя, Томми. P.S. ничего личного, так правда будет лучше»       Томас перечитывал письмо еще минут двадцать, пытаясь найти подсказку в каждом слове. Это не мог написать Дилан, никак не мог. Еще утром все было хорошо, и Сангстер даже не предполагал, что его парень думает о… таком.       От звонка в дверь Сангстер вздрогнул, а потом рассмеялся от облегчения. Ну конечно, это все была шутка, как он и думал. Томасу даже стало немного стыдно за погром на кухне, но убирать его он не стал: испугался, что Дилан устанет ждать у двери и снова уйдет.       — Ты так меня напугал… — Сангстер ухмыльнулся и, подняв голову, судорожно вздохнул. За дверью стояла Роза, сжимая в руках бумажный пакет.       — Я зайду?.. — тихо спросила девушка и, не дожидаясь приглашения, прошла в квартиру. Томас, стиснув челюсти, несколько секунд стоял у двери, но потом все же пошел за подругой. Она стояла посреди кухни, неодобрительно качая головой.       Сангстер как-то виновато потупил взгляд, но Роза не стала его упрекать, только вздохнула и начала убираться. Томасу было неловко, но сил помогать девушке не было — вся энергия ушла на погром кухни, — поэтому Сангстер спрятался в своей комнате. Через какое-то время оттуда раздался радостный возглас, и Салазар сразу же бросилась на звук, источником которого был Томас, сжимающий в руках пластиковое кольцо от горлышка бутылки.       — Смотри! Он его не забрал, не забрал! — Сангстер буквально сиял, трепетно сжимая кольцо в ладони. — Это значит, что он вернется. Он бы не забыл, да? Значит, это специально, значит…       — Томас, — Роза покачала головой, подошла ближе и положила ладони на плечи друга. — Прости, но это просто самовнушение. Торг*. Называй, как хочешь, но Дилан ушел. Я знаю, что тебе больно, но прими это. Не пытайся его вернуть.       — Он вернется. Он не мог меня оставить.       — Томас, перестань, он…       — Нет! Он вернется, вернется!       Перепалка закончилась истерикой Томаса, после которой девушке пришлось его успокаивать. Надо отдать ей должное, Роза дала выплакаться в свое плечо, терпеливо вытерла чужие слезы, после даже уложила Сангстера спать, а затем, закончив уборку и покормив собаку, тихо уехала домой. Надо было успокоить уже Ки. Причем куда более агрессивного.

***

      Первая неделя после случившегося прошла тяжело. На улице стояла прекрасная погода: солнце светило радостно, на дождь не было и намека, птицы пели и весело кричали дети, — и это все так сильно не вязалось с настроением Томаса, что ему хотелось замуровать окна. На душе у Сангстера скреблись кошки, неизменно задевая когтями и без того израненное сердце. Порой становилось настолько плохо, что кошки начинали казаться Томасу медведями.       Если первые три стадии принятия он пробежал еще в первый день, то на депрессии застрял надолго. Иногда, конечно, возвращался и к отрицанию, когда просыпался после кошмаров и судорожно вглядывался в темноту, ожидая, что придет Дилан и успокоит его, как было всегда. Возвращался и к гневу, и к торгу, упрашивая кольцо убедить О’Брайена вернуться. Но чаще всего Томас тосковал. Пару раз приезжала Роза, чтобы парень не загнулся без еды, и в такие моменты Сангстер изображал спокойствие. Но, как только все звуки в квартире затихали, ему хотелось свернуться на кровати и жалобно скулить, так сильно его ломало.       Плакать уже не было сил. Наверное, Томас выплакал всю воду за первые несколько ночей. Дилана безумно не хватало. Он был рядом всего год, но успел пустить корни, прямо в сердце Сангстера, и теперь глупый орган будто не понимал, как биться без Дилана дальше.       — Надо было заключить договор, Дилан, — блондин в который раз погладил пальцами теплый от его ладоней пластик. — Если один из нас умрет, второй должен умереть тоже. Потому что я не могу так. Неужели ты не понимаешь?..       Томас думал, что привык к смерти за этот год, но сейчас от него не просто оторвали целый кусок, у него отняли его жизнь. От мыслей об О’Брайене в горле начинало першить, как от корицы. И глупое сравнение тянуло за собой воспоминания, вынуждая снова и снова до боли кусать губы. Сангстер хотел бы плакать в такие моменты, но не мог.

***

      Томас в который раз перечитал письмо.       Этот лист, исписанный ровным почерком и аккуратно склеенный, и кольцо теперь были сокровищами. Они все еще хранили в себе Дилана. Сангстер хотел в это верить. Жить проще не стало, но апатия постепенно отступала. До «смирения», конечно, было еще далеко, и Томас даже не верил, что оно наступит. На смену бесчисленным часам, проведенным в постели, пришли часы, которые Томас тратил на то, чтобы посетить все значимые места. Их с Диланом места.       Школа. Пришлось постоять на пороге, но этого и так было достаточно.       Качели. Томас так же трепетно провел рукой по цепям, сел, оттолкнулся ногами, пытаясь как можно точнее вспомнить то утро. О’Брайен тогда еще казался таким загадочным, мрачным и замкнутым. А потом стал самым близким.       В Лабиринт Томаса не пустили. Сказали, что подвал давно закрыт на ремонт, но блондин прекрасно слышал голоса и чувствовал ни с чем не сравнимый запах сигарет, пота… опасности.       Только к концу ночи Сангстер добрался до дома Хонга. В письме Дилан упоминал именно его, так что Томас решил прийти сюда в последнюю очередь. Просто подумать. В тысячный раз попытаться понять, что чувствовал О’Брайен тогда, почему ушел, почему не попытался поговорить.       Небо уже светлело, когда Сангстер поднялся. Звезды еще тускло мерцали, но уже постепенно отступали, растекаясь вдоль облаков розоватыми бликами. Город внизу только просыпался. Томас подошел ближе к краю. Прохладный утренний ветер предупреждающе растрепал волосы, и Сангстер вдруг почувствовал себя невозможно свободным. С каждой секундой ощущение крыльев за спиной становилось все более отчетливым, но в тот момент, когда Томас готов был расправить их и взлететь, позади раздался до боли знакомый голос.       — Он, значит, отравился? Ах, злодей, все выпил сам, а мне и не оставил**. Я надеюсь, ты не прыгать собрался, Ромео?       Дилан стоял, облокотившись на стену невысокого технического помещения, зачем-то расположенного на крыше. Выглядел он так знакомо, что щемило сердце, но в то же время что-то в нем неуловимо изменилось. И дело было даже не в едва заметной усталой улыбке, не в царапине чуть выше татуировки, не в незнакомой безразмерной футболке, открывающей ключицы. Томас никак не мог понять, присматривался, пытался заново разгадать.       — Ты не можешь быть тут… — Сангстер покачал головой. — Вот, что в тебе не так. Это ведь все очередной сон, да? Так нечестно с твоей стороны, все время уходить под утро. Я устал, Дилан, устал.       — Это, вроде, не сон, — О’Брайен задумчиво нахмурился и ущипнул себя. — Не, точно живой. Можешь сам потрогать.       В тот момент, когда бегун сделал шаг вперед, все еще улыбаясь, Сангстер не выдержал. Он подбежал и обнял Дилана так крепко, что заныли сломанные когда-то ребра обоих. И Томаса наконец прорвало.       — Не могу поверить, — в перерыве между громкими всхлипами прошептал он, прижимаясь к О’Брайену.       — Ну все, все, Томми, я здесь, — бегун обнял Томаса в ответ, успокаивающе поглаживая по спине. Уткнувшись носом в светлую макушку, О’Брайен улыбнулся. — А ты зачем сюда вообще пришел, м?       — Не знаю… — честно ответил Сангстер и в очередной раз всхлипнул. — Я просто ходил по нашим местам, а потом решил… Сюда. Не знаю, что бы я делал тут, я думал даже, думал…       — Глупый, а если бы меня тут не оказалось, — Дилан вздрогнул, представив себе лежащего на асфальте Томаса в луже крови. А ведь сам Сангстер был уверен, что он мертв и жил с этим несколько недель. — Господи, Томми, прости. Я больше никогда не уйду, обещаю.       — Правда? — Томас нашел в себе силы поднять взгляд.       — Правда, — уверенно повторил О’Брайен. Подняв одну руку, он аккуратно вытер слезы на щеках блондина и улыбнулся. — Больше никогда и никуда. Обещаю.       Бегун выдохнул, закрыв глаза. Он уже тысячу раз успел пожалеть о своем решении закончить все так глупо. Он мог потерять Томаса и только сейчас осознал, что готов жить ради этого парня с медовыми глазами и вечно лохматыми светлыми волосами, с бесконечными истериками и бесконечными разговорами перед сном.       Сангстер вдруг достал из кармана толстовки письмо, без сомнений разорвал его на мелкие кусочки и раскрыл ладонь, позволяя ветру подхватить обрывки бумаги. Потом достал из того же кармана кольцо.       — Я думал, ты его выкинул давно, — Дилан хмыкнул. Золотой браслет оттягивал карман, но простой ободок от пластиковой бутылки сейчас значил намного больше. О’Брайен надел его на чужой палец и снова приобнял светловолосого. — Знаешь, я думал, что выход из моего лабиринта там… внизу. А оказалось, он здесь, в твоих руках.       Томас улыбнулся. Завтра им предстояло обо всем рассказать друзьям, попытаться как-то это все объяснить, но сейчас они встречали рассвет только вдвоем.       И Томас наконец понял. В глазах Дилана больше не было затаенной тоски и отстраненности, будто он все еще боится. Бегун уверенно смотрел куда-то далеко, за крыши домов, а может, и куда-то дальше, на что-то, видное только ему.       Все закончилось. Они наконец нашли выход из лабиринта.       Над городом занимался рассвет. Было спокойно, тепло и впервые за долгое время — тихо.       — Знаешь, нам не нужна следующая жизнь, — Томас переплел свои пальцы с пальцами Дилана. — Потому что, когда солнце взойдёт, мы попытаемся снова.