Книга Первая. Фейерверк.

      От улицы, где располагалось детективное управление, до больницы, где, судя по информации, «временно проживала» медсестра Агнесс, было ходу минут двадцать, и Нейметти, несмотря на съедавшее ее нетерпение, решила пройтись пешком. Мучитель корсет «Бушуа», немилосердно стискивавший бока секретарши, пробил столь существенную дыру в ее бюджете, что деньги на такси могли бы самым неописуемым образом отразиться на пропитании. Жуя на ходу пирожок с мясом, купленный на углу переулка (не будем забывать, что в следствии быстрого ухода Микаса Нейметти осталась без обеда), она резво шагала по бульвару, где простые старушки в башмачках и платочках сыпали крошки жирным, потрепанным голубям. По булыжной мостовой стремительно пролетали глайдеры и автовеллы, за которыми Нейметти было никак не угнаться, и ее мысли приняли сильно обиженное направление. В сущности, детективу без личного транспорта, типо того же глайдера никак невозможно существовать. Хорошо больница на Франко переулок, но ведь оттуда еще на набережную рядом с мостом Маргариты к ресторану топать — это верных полчаса. Тут промедление смерти подобно, мучала свой мозг Микаса Нейметти (прямо скажем, несколько преувеличивая), а господин Лоци каких-то 20 монет пожалел. Самому-то, небось, управление каждый месяц по 100 долларов на постоянный глайдер отчисляют. Вот они, начальственные привилегии: один на персональном глайдере домой, а другой на своих двоих по делу службы.       Но слева, над крышей кофейни рядом с Франко переулком уже показалась колокольня церкви, возле которой находилась больница, и Нейметти зашагала еще быстрей, предвкушая важные открытия. Полчаса спустя, походкой несчастной и тяжко вздыхая, брела она вниз по бульвару, где голубей, таких же толстых и потрепанных, как на предыдущем бульваре, кормили уже не старушки, а женщины.       Разговор со свидетельницей получился неутешительный. Медсестру Микаса Нейметти поймала в самый последний момент — она уже готовилась сесть в закрытый глайдер, заваленный баулами и чемоданами, чтобы отбыть из одного из Великих Городов к себе в скромный особняк. Из соображений экономии путешествовала Агнесса по старинке, не железной сетью автолетов, а на своих «крыльях».       В этом Нейметти безусловно повезло, ибо торопись медсестра на вокзал, разговора и вовсе бы не получилось. Но суть беседы с болтливой свидетельницей, к которой Микаса Нейметти подступала и так, и этак, сводилась к одному: Лоци Кардыш прав, и видела Агнесса именно Кату Орос — и про пиджак вспомнила, и про белые джинсы, и даже про бластер в кобуре, о которых не сказали свидетели из сада Варошлигет.       Вся надежда оставалась на Амбруссона, в отношении которого Лоци, скорее всего, опять-таки прав. Сболтнул бизнесмен не подумав, а теперь таскайся из-за него по всему Будапешту, выставляй себя перед полицией на посмешище.       Ресторан вьетнамской кухни выходила большой стеклянной дверью с вьетнамской символикой прямо на набережную, и мост отсюда был виден как на ладони — это Нейметти заметила сразу. Отметила она и то, что окна ресторана были нараспашку (видно, от духоты), а стало быть, мог услышать Кисс и «железный щелчок», ведь до ближайшей каменной тумбы моста никак не более пятнадцати шагов. Из двери заинтригованно выглянул мужчина лет тридцати в красной клетчатой рубахе, черном замшевом пиджаке, красных штанах и сапогах ботфортах. — Не угодно ли чего, госпожа? — спросил он. — Никак потерялись среди улиц? — Кисс? — строго спросила Микаса Нейметти, не предвидя от грядущих объяснений ничего утешительного. — Точно так, — насторожился администратор, сдвинув кустистые брови, свойственные его народу, но сразу же догадался. — Вы, госпожа, должно быть, из полиции? Покорнейше благодарен. Не ожидал такого скорого вашего внимания. Господин полицейский сказал, что начальство рассмотрит, но не ожидал, никак не ожидал. Да что же мы на пороге-то! Пожалуйте в ресторан, народу мало сегодня. Уж так благодарен, так благодарен. Он и поклонился, и дверку приоткрыл, и еще рукой приглашающий жест сделал — мол, милости прошу, но Нейметти не тронулась с места. Сказала внушительно и громко: — Я, Кисс, не из ближайшего отдела, а из детективного агентства. Имею поручение разыскать сту... ту даму, про которую вы сообщили Северному отделению. — Эта склопендра? — с готовностью подсказал администратор. — Как же, потрясающе точно ее запомнили. Страх-то какой, прости Господи. Я как увидел, что она на тумбу залезла и оружию к голове приставила, так и обмер — ну все, думаю, будет как в прошлом году, опять никого в ресторан калачом не заманишь. А в чем мы-то рабочие виноваты? Что им тут, маслом намазано, руки на себя накладывать? Ты сходи вон к другой реке, там и по глубже будет, и мост симпатичнее, да и... — Помолчите, Кисс, — перебила его Микаса Нейметти. — Лучше опишите студентку. Во что была одета, как выглядела и с чего вы вообще взяли, что она студентка. — Так ведь как есть склопендра, по всему внешнему виду, милая моя, — удивился администратор. — и пиджак, и сумка, и специальное устройство для лекций на ухе, желтого цвета. — Как пиджак? — вскрикнула Нейметти. — она разве в пиджаке была? — А как же иначе? — осуждающе взглянул на бестолкового детектива Кисс. — Без этого где мне было понять, склопендра она или нет? Что я, по пиджаку склопендра от прохожего не отличу?       На это справедливое замечание Микасе Нейметти сказать было нечего, она вытащила из кармана аккуратный зеленый блокнотик-планшет с специальным пером — записывать показания. Блокнотик Нейметти купила перед тем, как на службу в Сыскное поступать, три недели без дела проносила, да вот только сегодня пригодился — за утро секретарша в нем уже несколько страничек мелко исписала. — Расскажите, как выглядел этот человек. — Человек как человек. Собой непримечательный, на лицо немножко прыщеватая. Желтое устройство опять же... — Какое устройство — дневного или вечернего обучения? — Такие, с ленточкой. — Значит, дневного, — быстро записывала пером Нейметти. — Еще какие-нибудь приметы? — Загадочная она была очень. Взглядом смотрела чуть не выше макушек... Да что, склопендра как склопендра, я ж говорю...       Кисс недоумевающе смотрел на «полицейского», а та надолго замолчала — щурилась, шевелила губами, постукивала маленьким планшетом. В общем, думала о чем-то девушка. «Пиджак, прыщеватая, желтое устройство, сильно загадочная», — значилось в записях. Ну, немножко прыщеватая — это мелочь. Про устройство в описи вещей Ката ни слова. Обронила? Возможно. Свидетели про устройство тоже ничего не говорят, но их про внешность самоубийцы особенно и не расспрашивали — к чему? Загадочная? Хм. В «Будапештских ведомостях», помнится, описана «статная дама», но репортер при событии не присутствовал, Като не видел, так что мог и приплести «даму» ради пущего эффекта. Остается студенческий пиджак — это уже не опровергнешь. Если на мосту была Ката, то получается, что в промежутке между двумя часами дня и тремя она зачем-то переоделась. И интересно где? От этого места до дома и потом обратно в парк путь не близкий, за полтора часа не обернешься.       И поняла Нейметти с ноющим замиранием под ложечкой, что выход у нее один-единственный: брать администратора Кисс за шиворот, везти в участок в морг, где все еще лежит обложенное льдом тело самоубийцы, и устраивать опознание. Микаса Нейметти представила развороченный череп с засохшей коркой крови и мозгов, и по вполне естественной ассоциации вспомнилась ей зарезанная женщина с первого ее дела, до сих пор наведывавшаяся в ее кошмарные сны. Нет, ехать в «холодную» определенно не хотелось. Но между студенткой с моста Маргариты и самоубийцей из сада Варашлигет имелась связь, в которой непременно следовало разобраться. Кто может сказать, была ли Ката прыщавой и загадочной студенткой, носила ли она устройство? Во-первых, медсестра Агнес, но она, верно, уже подъезжает к своему особняку. Во-вторых, дворецкий покойной, как там его фамилия? Неважно, все равно полицейский выставил его из квартиры, попробуй найди его теперь. Остаются свидетели из Варашлигета, и прежде всего та дама и парень, с которыми Ката разговаривала в последнюю минуту своей жизни, уж они-то наверняка разглядели ее во всех деталях. Вот в блокноте записано: «Сын д.т.с. Адам Борто 17 л., девица Йософии Пельсон 48 л., собст. дом».       Без расхода на глайдер все же было не обойтись.

***

      День получался длинный. Бодрое теплое солнце, совсем не уставшее озарять Главный Город, нехотя сползало к линии крыш, когда обедневшая на две монеты Микаса Нейметти сошла с глайдера у нарядного особняка с доиндустриальными колоннами, лепным фасадом и стеклянным крыльцом. Увидев, что приехавшая девушка в нерешительности остановилась, старушка на скамейке сказала: — Он самый и есть, генералов дом, не сомневайтесь. Не первый год в Будапеште живем. «А ну как не пустят,» — екнуло внутри у Микасы Нейметти от страха перед возможным унижением. Она взялась за интерактивный сияющий медный молоток и два раза стукнула. Массивная дверь с бронзовыми львиными мордами немедленно распахнулась, выглянул швейцар в богатой одежде с золотыми цепочками. — К господину барону? Из присутствия? — деловито спросил он. — Доложить или только бумажку какую передать? Да вы заходите. В просторной прихожей, ярко освещенной и биолюминесцентной люстрой, и диодными подсвечниками, посетительница совсем оробела. — Я, собственно, к Адаму Борто, — решила объясниться она. — Микаса Нейметти, из детективного агентства. По срочному делу. — Из агентства? — презрительно поморщился страж дверей. — Уж не по вчерашнему ли делу? И не думайте заходить. Господин полдня прорыдал и ночью спал плохо. Не пущу и докладывать не стану. Его превосходительство(отец Адама) и то грозили вашим из департамента головы поотрывать, что вчера Адама Борто допросами мучили. На улицу выходите, на улицу. — и стал, мерзавец, еще животом своим толстым к выходу подпихивать. — А мадам Пельсон ? — в отчаянии вскричала Микаса Нейметти. — Йософия Пельсон сорока восьми лет? Мне бы хоть с ней перемолвиться. Государственное дело! Швейцар важно поджал губы. — К ней пущу, так и быть. Вон туда, под лестницу идите. По коридору направо четвертая дверь. Там госпожа гувернантка и проживает. На стук открыла высокая тонкокостная особа и молча уставилась на посетительницу круглыми рыжими глазами. — Из детективного агентства, Нейметти. Вы госпожа Пельсон? — неуверенно произнесла Микаса Нейметти и на всякий случай повторила по-французски. — Дё детектив донгруас, Нейметти. Эт ву мадам Пельсон? — Вечер добрый, — сурово ответила особа. — Да, я Йософия Пельсон Входите. Садитесь вон на тот стул.       Нейметти села куда было велено — на венский стул с гнутой спинкой, времен до ядерной войны, стоявший подле письменного стола, на котором аккуратнейшим образом были разложены какие-то голографические учебники и стопки планшетов. Комната была хорошая, светлая, но очень уж скучная, словно неживая. Только вот на подоконнике стояло целых три горшка с настоящей, живой и пышной лавандой — единственное яркое пятно во всем помещении. — Вы из-за той глупой девчонки, которая себя стреляла? — спросила мадам Пельсон. — я вчера ответила на все вопросы господина полицейского, но если хотите спрашивать еще, можете спрашивать. Я хорошо понимаю, что работа полиции — это очень важно. Мой дядя служил в полиции. — Я начинающий детектив, — пояснила Микаса Нейметти, не желая, чтобы ее тоже приняли за простого полицейского, — чиновник шестнадцатого класса. — Да, я умею понимать чин, — кивнула француженка, показывая пальцем на петлицу ее пиджака. — Итак, госпожа детектив, я вас слушаю.       В этот момент дверь без стука отворилась и в комнату влетел светловолосый молодой человек с мило раскрасневшимся личиком. — Мадам Пельсон! Завтра мы едем в гости! Честное слово! Папенька позволил! — зачастил он с порога, но, увидев постороннюю, осекся и сконфуженно умолк, однако его голубые глаза с живейшим любопытством воззрились на молодую госпожу. — Воспитанные бароны не бегают, а ходят, — с притворной строгостью сказала ему гувернантка. — Особенно если им уже целых семнадцать лет. Если вы не бегаете, а ходите, у вас есть время, чтобы увидеть незнакомого человек и прилично поздороваться. — Здравствуйте, госпожа, — прошелестело чудесное видение.       Нейметти вскочила и присела в реверансе, чувствуя себя прескверно. Юноша ей ужасно понравился, и бедная секретарша испугалась, что сейчас возьмет и влюбится в него с первого взгляда, а делать этого никак не следовало. И в прежние-то, благополучные папины времена такой принц был бы ей никак не парой, а теперь уж и подавно. — Здравствуйте, — очень сухо сказала она, сурово нахмурилась и мысленно прибавила: «В жалкой роли меня представить вздумали? Она была титулярный советник, он — генеральская сын? Нет уж, юноша, не дождетесь! Мне и до титулярного-то еще служить и служить». — Начинающий детектив Микаса Нейметти, управление детективным агентством, — официальным тоном представилась она. — Произвожу расследование по факту вчерашнего трагического происшествия в саду Варашлигет. Возникла необходимость задать еще кое-какие вопросы. Но если вам неприятно,— я отлично понимаю, как вы были расстроены, — мне будет достаточно разговора с одной госпожой Пельсон. — Да, это было ужасно. — Глаза юноши, и без того большие, расширились еще больше. — Правда, я зажмурился и почти ничего не видел, а потом лишился чувств... Но мне так интересно! Мадам Пельсон, можно я тоже побуду? Ну пожалуйста! Я, между прочим, такой же свидетель, как и вы! — Я со своей стороны, в интересах следствия, тоже предпочла бы, чтобы господин барон присутствовал, — смалодушничала Микаса. — Порядок есть порядок, — кивнула Йософия Пельсон. — Я, Адам, всегда вам повторяла: Порядок должен быть. Надо быть послушным закону. Вы можете оставаться. Адамчик (так про себя уже называла Адама Борто стремительно гибнущая Нейметти) с готовностью опустился на кожаный диван, глядя на нашу героиню во все глаза. Она взяла себя в руки и, повернувшись к мадам Пельсон, попросила: — Опишите мне, пожалуйста, портрет той девушки. — Девушку, которая себя стреляла? — уточнила она. — Ну. Зеленые глаза, коричневые волосы, рост довольно небольшой, лицо совсем молодое, но не очень хорошее. Теперь одежда... — Про одежду попозже, — перебила ее Микаса Нейметти. — вы говорите, лицо нехорошее. Почему? Из-за прыщей? — Акне, — покраснев, перевел Адамчик. — A да, прыщи, — смачно повторила гувернантка не сразу понятное слово. — Нет, прыщей у той госпожи не было. У нее была хорошая, здоровая кожа. А лицо не очень хорошее. — Почему? — Яростное. Она смотрела так, будто хотела убивать не себя, а кто-то совсем другого. О, это был кошмар! — возбудилась от воспоминаний Йософия Пельсон . — Весна, солнченая погода, все дамы и господа гуляют, чудесный сад весь в цветочках! При этих ее словах Микаса Нейметти залилась краской и искоса взглянула на Адамчика, но тот, видно, давно привык к своеобразному выговору своей учительницы, и смотрел все так же доверчиво и лучисто. — А было ли у него желтое устройство? Может быть, не на ухе, а торчало из кармана? С шелковой лентой? — сыпала вопросами Нейметти. — и не показалось ли вам, что она сутулится? Еще вот что. Я знаю, что она была в Пиджаке, но не выдавало ли что-нибудь еще в ее облике студентку — к примеру, форменные брюки или юбку? Не приметили? — Я всегда все приметила, — с достоинством ответила француженка. — Брюки были белые из дорогого магазина. Устройства у нее не было совсем. Сутулая тоже нет. У той госпожи была хорошая осанка. — Она задумалась и неожиданно переспросила. — Сутулый, устройство и студент? Почему вы так сказали? — А что? — насторожилась Микаса Нейметти. — Странно. Там был один господин. Сутулый студент с желтым устройством. — Как!? Где!? — ахнула Микаса. — Я видела такого господина... Да... С другой стороны ограды, на улице. Он стоял и на нас смотрел. Я еще думала, что сейчас господин студент будет нам помогать прогонять этот ужасный человек. И он был очень сутулый. Я это увидела потом, когда та госпожа уже себя убила. Студент повернулся и быстро-быстро ушел. И я увидела, какой он сутулый. Это бывает, когда детей в детстве не учат правильно сидеть. Правильно сидеть очень важно. Мои воспитанники всегда сидят правильно. Посмотрите на господина барона. Видите, как он держит спинку? Очень красиво!       Вот здесь Адам Борто покраснел, да так мило, что Микаса на миг потеряла нить, хотя сообщение мадам Винсент, несомненно, имело исключительную важность.