Что сказать Всевышнему?

Стамбул. Топ Капы. Конец ноября.       В тихом шелесте подолов она видела кровь, в проходящих мимо служанках она видела тонущих женщин, а в пробегающих евнухах — маленьких мальчиков, чью честь и достоинство унизили, растоптали, уничтожили и навечно отобрали, без права вернуть обратно. Она видела кровь и на своих руках; её боль, ощущаемая постоянно, была сильнее всего остального. Она сошла бы с ума, умерла бы под огромным деревом, забыла бы о чести и достоинстве, но всегда что-то мешало. И она ненавидела себя за это.       Громкий крик, даже не крик, а вопль, — вопль раздирающий тишину, звонкий и пронзительный. Он раздался в одних покоях и раскатом грома покатился в другие, наполняя комнаты, как сосуды, этими истошными вскриками. На такие крики способна лишь умирающая душа, такие крики способна выдать из себя лишь тело в предсмертной агонии или в лихорадке. Но чтобы на такие крики была способна совсем юная госпожа…       Дворец не мог привыкнуть к этому. — Госпожа, что с вами? Госпожа? Нужно позвать лекаря, быстро!       К Асуман сразу же подскочили рабыни, которые пытались привести девушку в чувства. Но та лишь царапалась и скидывала их руки, крича о том, чтобы они её оставили; она уже молила их об уходе. Девушка громко заплакала, приказывая выйти из покоев, на неё было страшно смотреть, словно это не девушка, а призрак. Её бледное, болезненно бледное тело с желтоватым отливом, совсем истощавшая фигурка и огромные глаза с чёрными кругами и с впадающими яблоками. Голубые очи словно впали в тело, пухлые губы пересохли и трескались, а взлохмаченные волосы превращались в безобразные клубы. Она склонила голову на острые коленки, скрестила ноги и обняла их, глотая солёные слёзы.       Султанша ощущала подходящий к горлу ком рвоты; её то и дело бросало в холод, в такой болезненный и ужасный холод. Она словно тонула где-то; голова кружилась, и всё вокруг темнело, мутнело и становилось каким-то бесформенным и уродливым. Углы теряли очертания, а квадраты превращались в круги; пол и потолок менялись местами. Всё становилось слишком непритязательным и некрасивым, как побитые животные или мёртвые на холодном столе врача. — Султан, лекарь сказал, что состояние госпожи ухудшилось в последнее время. Слуги то и дело шепчутся о том, что наша Султанша проводит ночи в стенаниях и мольбах. Поговаривают, будто она молит Аллаха о скорой смерти. Кажется, она уже не справляется с собой.       Мужчина устало потёр переносицу, смотря в бесцельные глаза дочери, которые переливались бесцветной голубизной морей. Она выглядела как труп: совершенно опустошённая и забитая, как зверёк. Белое платье из шёлка слегка спало с её плеч, но она всё так же, не моргая, смотрела вперёд себя, сложив руки на ногах; она что-то шептала, а потом прекратила. Султану не хотелось верить в то, что его дочь сходит с ума: он знал, что происходит с дочерью. В это время года умерла Фирузе Султан, умерли и его двое сыновей. У Асуман был приступ, который повторялся из года в год и наносил травму. Только в этот раз, он оказался слишком мощным и ударил по девушке во всю мощь. — Пусть служанки не выходят из её покоев. Она должна быть под постоянным присмотром врачей или слуг, ясно? Гюльфем, надеюсь, ты присмотришь за ней? Я не хочу, чтобы с ней что-то случилось. — Конечно, Повелитель.       Низенькая женщина присела в поклоне и посмотрела на девушку с сожалением и грустью. Асуман когда-то стала для неё дочерью, так что женщина ощущала себя её матерью. Но Повелитель, в глазах которого была печаль и волнение, начал пугать женщину. Всё же, он не должен быть таким слабым в глазах других: но он отец, он волнуется за свою дочь сильнее других. Он решил выдать её замуж, преследую одну цель: так его дочь не будет постоянно видеть места, которые причиняли ей боль. Здесь они были счастливы, но это же место и отняло у неё братьев и мать. Девушка в это время не раз гостила у братьев: там не было столь сильных приступов; а во дворце приступы были регулярными и нередко с серьёзными последствиями.       Дни Асуман так и протекали в уединении и тишине. Изредка брат Джихангир наведывался к сестре, давая очередную книгу для прочтения. Сестра тепло улыбалась, открывала страницы очередного произведения и ненадолго могла забыть о невзгодах, правда, после закрытия последней страницы всё наваливалось огромным валуном, словно бы она просто толкнула его в стенку, а он вернулся. Она не могла найти пристанища, не могла успокоиться, не могла начать жить, она просто не могла продолжать…       И дни тянулись, они растягивались в тиши предстоящей зимы и превращались в сплошной ком однообразности и скуки. Эти дни становились мутными картинами со смешанными красками и позабытыми блеклыми следами Солнца; в душе всё разрывалось, а сердце перестало функционировать. Жизнь давно стала дёгтем, а в конце и вовсе потеряла всякий вкус и аромат. Бесцельная, пустая, уставшая и давно покинувшая эти стены душа. В голове не были ничего, в сердце разила дыра. Самое отвратительное чувство — бесчувствие. Иногда, лучше чувствовать боль, чем не чувствовать ничего.

***

— Нурбану отправили в Старый Дворец, до вынесения приговора Повелителя. Скорее всего, её либо сошлют на вечную ссылку, — Селим попросит, — либо казнят, как и положено по нашим законам. Дай Аллах, жизнь наладится с уходом этой гадюки.       Фатьма слишком наивна. На место Нурбану приползёт другая змея, более хищная и злая, более ядовитая и чёрствая, более изворотливая; тогда всем придёт конец, тогда все канут в океан крови. Залитый кровью дворец потонет в грехах, в убийствах и криках невинных, безмолвных, но самых громких. Асуман знала, ну, или предполагала. Несомненно, она знала, что Селим будет молить отца о прощении, но Султан не может простить такой перечень грехов; он не закроет глаза на подобное грехопадение, на подобную вольность. Но любимец Хюррем и Сулеймана мог вымолить прощения для этой венецианки — пугающая мысль.       Асуман прекрасно понимала ценность Нурбану для старшего брата, что, несомненно, было достаточным основанием для ненависти Хюррем Султан. Так или иначе, она не хотела, чтобы её сыновьями манипулировал кто-то… кто-то кроме неё. Да и Нурбану была уж слишком похожей на Хюррем, что заставляло ненавидеть ту ещё больше. Асуман же относилась к девушке с опаской — разлад среди братьев сеяла она и подначивала Селима к деяниям, которые он бы не совершил самостоятельно. Султанши понимали угрозу, которая исходила от девушки; мужчины не видели в ней особой опасности. Верно — мужчины слепы от рождения, потому женщины их глаза на протяжении всей жизни. Сначала матери, потом сёстры и жёны с дочерьми. Так или иначе, ими всегда помыкают, даже если они Короли, Шахи или Султаны. — Гюльфем, брат Селим приехал во дворец? Не уж-то Повелитель помилует эту рабыню из Венеции? Если он так поступит, я разочаруюсь в нём окончательно. — Мы не можем осуждать решения Повелителя.       Выдержанный тон женщины уже претил, а вышивка в её руках раздражала и выводила из себя. Её пальцы, которые старательно скользили по шёлку разноцветными нитями, её осанка и горделивая посадка; всё это выдавало госпожу, которая когда-то лишилась титула. Конечно, эти мешки под глазами и платья в чёрных тонах говорили о скорби, но о скорби не по титулу, а о людях, которых она не должна была пережить. Тронутое старостью лицо осунулось, пальцы дрожали из-за старости и пережитых болезней. Она напрягала глаза, чтобы видеть лучше, щурила их. Женщина протыкала иголкой ткань и аккуратно вышивала бабочку с цветами. — Конечно, — протянула Султанша, смотря на свои бледные тонкие пальцы с некрасивыми рубцами. — Что же тогда мы можем?       Девушка обняла свои колени, прижимая их к груди. Голову она уложила на них, склоняя на левую сторону, и выжидающе глядела на Гюльфем-хатун. Толстые лямки её платья спали с плеч, оголяя алебастровую кожу с коричневыми созвездиями родинок. Её светло-каштановые волосы спали на одну сторону, прикрывая часть лица, а глаза были широко раскрыты. Она выглядела всё ещё болезненной, но кажется, сумела воспрянуть духом и заинтересоваться хоть чем-то, помимо своих мыслей. — Асуман, конечно, мы можем говорить о многом, как члены Османской Династии, но решения Султана не поддаются обсуждениям. Тебе об этом прекрасно известно, ты же понимаешь? — Ты принимаешь то, что отец убил Мустафу и его сына? — она выдохнула, вздёргивая бровью, — Или ты принимаешь его решение о браке с этой славянкой? Принимаешь то, что он назначил брата Селима наследником? Может, ты и мой брак принимаешь? — Асуман, — устало вздохнула женщина, потирая переносицу; она приказала слугам покинуть обитель, — я не принимаю это, я считаю, что Повелитель не всегда прав. Но мы не можем обсуждать это в месте, где ушей больше, чем на городской площади. За подобные слова, Султан может сослать тебя с мужем в самый дальний санджак.       Асуман поморщилась на слове «муж» и показательно скукожилась, картинно, как шуты во дворцах европейских Королей. Она откинулась на подушку, посмотрела в окно и с недовольством наблюдала за отвратительной погодой, которая к ноябрю стала ещё хуже. Её манерное поведение выглядело со стороны забавным, а недовольное лицо придавало небольшую забавность и комичность, как маленькому ребёнку в минуты их истерий и недовольств.       Девушка откинула одеяло, свесила ноги и отошла от постели, подол сполз по кровати, прикрывая её голени. Она медленно прошла к ширме, разукрашенной в цвет весны с ветвями и листьями. Госпожа позвала служанок и те, склонив головы, вошли в покои. Рабыни помогли надеть чёрное платье своей Султанше, а потом достали чёрный шёлковый платок и закрепили его красивой диадемой с зелёными изумрудами. Чёрное платье облегало её талию, а бардовые вставки в лифе прикрывали её грудь целиком. Ожерелье с красным рубином выглядело весьма дорого. — Ты куда-то собралась?       Женщина отложила свою вышивку и подошла к софе, на которую присела девушка. Служанки медленно расчёсывали её волосы, забирая некоторые пряди в причёску-косу, а другие раскидывали по плечам. Нихан — верная рабыня девушки, аккуратно заделывала её волосы, убирая те под платок; а другая, новая рабыня Ягмур, держала в руках шкатулку, из которой Асуман доставала серьги, вдевая их в уши. — Да, — устало протянула она. — Я собираюсь прогуляться в саду. Я слышала, что Хюррем устроила праздник в гареме в честь моей свадьбы — не хочу этого видеть! Лучше полюбуюсь сырой осенью, чем лицами дотошных рабынь и алчных Султанш!       Гюльфем кивнула, поправила платок и вышла из покоев. Девушка недовольно глянула на дверь, а потом легко улыбнулась Нихан. Служанка подала красивое бордовое пальто с чёрным мехом на рукавах Султанше, ты быстро надела её, откинула платок с волосами и вышла из покоев. За ней последовали слуги, евнухи и младшая калфа. Асуман быстро вышла из дворца и сразу же начала глотать воздухом большими объёмами: её долгое заточение в покоях, явно сказалось куда хуже, чем она ожидала. Голова слегка закружилась, а ноги подкашивались: она бы легко упала, не подхвати её служанки за талию. Девушка благодарно кивнула, поймала равновесие и степенно направилась по широкой аллее.       Асуман блуждала по огромному саду, разглядывая коряги и чёрные ветви деревьев и кустов, она вслушивалась в шаги бегущих слуг, в шуршание парчового подола и в тихие завывания ветра. Между кустов, девушка увидела небольшую птичку, которая издавала прелестные звуки, передразнивая других птиц. Султанша с легкостью признала в этой птичке сойку. Да, точно сойка!       Девушка приказала слугам остаться на месте, а сама последовала за птицей, которая взмыла в воздух и полетела на другой куст. Госпожа подобрала подол платья и поспешила за пташкой. Она быстро завернула за ближайший поворот, потом скользнула между кустов, загнула за беседку и затерялась между высоких деревьев. Птица продолжала петь, завлекая юную госпожу в тёмные дебри. Эта тихая часть дворца была не тронута отцовскими садоводами: тут росли высокие лиственные деревья, которые летом давали хорошую тень.       Птичка смолкла, затерялась где-то высоко в небе, под кронами деревьев. А Асуман оказалась на другой стороне дворца. Она была не впереди, не у главного входа, а с другой стороны — позади дворца. Отсюда выходили слуги, обычно, за покупками на рынок или же для чего-то плохого. Это «плохое» пугало девушку изо дня в день. Она мотнула головой, развернулась на пятках и вознамерилась обойти дворец, чтобы вернуться к слугам, но перед носом возник брат. — Селим?! — вскрикнула она от неожиданности, а потом улыбнулась, — Братик!       Она быстро подошла к мужчине и обняла его, руками обхватив его спину, она прижалась к его плечу. Мужчина улыбнулся, обнял сестру за плечи и поцеловал в висок, а потом уткнулся в её плечо. Они немного постояли так, а потом отпрянули друг от друга и посмотрели в эти голубые омуты, которые видели напротив друг друга. Девушка растаяла от тёплого взгляда брата, схватив его за локти. — Как ты? Мне говорили, что твоё самочувствие ухудшилось, что тебя всё чаще атакуют дурные сны. Моя милая сестрёнка, что же с тобой происходит?       Он снова притянул её к себе, вдыхая давно забытый аромат душистых трав и духов, которые так любила его Асуман. Селим провёл рукой по её волосам, пропуская тёмные пряди сквозь пальцы и с присущей ему добродушной усмешкой, утыкался в её голову. Жёсткая ткань его кафтана царапала щёку, но девушка не обращала на это внимания — её брат приехал, он здесь! — Я в полном порядке, даже лучше, Селим! Не волнуйся, хорошо? с Мурадом всё хорошо, дай Аллах? — Конечно, Мурад и мои дочери в полном порядке — не стоит переживать. Но ты не должна волноваться; в скором времени ты выйдешь замуж и, Дай Аллах, твои мучения прекратятся.       Девушка, скрипя зубами, отошла от брата на пару шагов и с недоверием взглянула на него: она помнила, что Селим поддержал отца в его рвении женить дочь на паше и теперь, не смотря на всю свою любовь, с небольшой обидой глядела на мужчину. Минутная слабость перед встречей прошла, теперь была лишь горечь и злость. — Да, свадьба, которая случится благодаря тебе, — процедила она, — Селим, как ты мог? Ты же мой брат, я же твоя сестра… Я не понимаю, как ты мог так со мной поступить, что я тебе сделала? — Асуман, ты посодействовала отправке Нурбану в Старый Дворец. Теперь папа подумывает о казни, а ты находишься у него под носом и напоминаешь о том, что сделала моя Султанша! Из-за тебя, моя дорогая сестричка… — вторил он ей. — Ты… ты из-за какой-то рабыни так со мной? Она чуть не убила Хуриджихан, она причинила боль Баязиду, убив Рану-хатун, а потом она чуть не отравила твоего родного брата, Селим. Родного брата, члена Династии! Что наш Повелитель должен был делать?! А?! Я уверена, что ты не знал об этом — она ссорит вас, а ты этого не видишь! Вы оба, как слепцы, идёте на поводу песен нимф из своих гаремов! Почему женщины с такой лёгкостью вас дурачат? — парировала девушка.       Селим, было замахнулся, чтобы одарить сестру хорошей пощёчиной, но сдержался, остановив руку рядом с её щекой. Асуман тяжело выдохнула, округлив свои глаза на брата, который был сильно разозлён поведением единокровной сестры, которая явно перешла грани дозволенного. Девушка насупилась, подалась вперёд и зло смотрела на рыжеволосого мужчину, который отпустил руку, быстро отвернул голову от её лица и отошёл от сестры. Асуман подобрала подол и последовала за братом.       Брат с сестрой сравнялись и шли в ногу, напряжённая атмосфера неприязни царила между этими двумя. Они степенно шли вдоль стены дворца в полной тишине, изредка одаривая друг друга недовольными и злыми взглядами. Будь их воля, набросились бы друг на друга и расцарапали бы лица, но приходилось сдерживаться. Они подошли к главной аллее, где стояли слуги Асуман и куда подтянулись верные слуги и советники Селима. Среди них выделялся мужчина, одетый в дорогой синий кафтан, совсем молодой, ещё без бороды или щетины, но с вьющимися бакенами. На его голове был белый тюрбан, большой, с пером какой-то пёстрой птички и красивой брошью. Волосы у него были коричневые, даже светлые и слегка вились, а глаза тёмно-карие. Лицо волевое, нос с лёгкой горбинкой и он был достаточно высок; Асуман была бы ему по подбородок. Он сложил руки и поклонился, у него были красивые жилистые пальцы — бросился в глаза девушке и большой перстень на его пальце. — Мустафа, ты уже виделся с моим отцом? — спросил брат мужчину, на что тот кивнул. Нет, Асуман не могла назвать его мужчиной, скорее парень. Совсем молодой, лет так двадцать-двадцать пять. Девушка махнула головой Мустафа? не тот ли это Мустафа, который в скором времени станет её мужем? Госпожа махнула головой, переводя взгляд на слуг, а потом выдохнула. Высоко задрав подбородок, она смотрела на них как бы с высоты с явным, даже пестрящим высокомерием. — Брат, позвольте, я отправлюсь в свои покои? — Это невежливо, Асуман! Для начала я познакомлю тебя с Мустафой Суат Пашой, твоим будущим супругом. — Султанша, я рад нашему знакомству, — поклонился мужчина. — Да, я тоже, — девушка слегка кивнула и раздражённо улыбнулась, — надеюсь, вы не огорчились тому, что мой отец решил отдать меня именно за вас! А вообще, зная нашего Султана, он мог бы отдать меня за вашего отца. Как мне известно, мой отец очень ценит Севиза Али Пашу: он его претендент на пост Великого Визиря, после его зятя — Рустема Паши, разумеется. — Султанша, — он улыбнулся, — я безмерно благодарен Повелителю за такую честь — быть вашим мужем для меня великая радость. — Конечно, я же мечта любого: болезненная, сумасшедшая, давно уже умирающая. Проживу минимум три года, а там либо загнусь в стенах дворца, либо же выпрыгну из окна. Все примут это за сумасшествие, верно? А вы останетесь с деньгами Султанши этой Империи… — Асуман! — вскрикнул Селим. — Не буду вам мешать, дорогой братец.       Султанша улыбнулась, а потом поклонилась и ушла со слугами в сторону дворца. А Паша и брат смотрели ей вслед, словно за великим чудом земли. Девушка состроила гримасу, пародируя голос своего «суженного», она скукожилась и выплюнула слова, которыми он встретил её. Всплеснув руками, она цокнула, резко остановилась и топнула ногой, складывая руки на груди. Недовольству её не было предела, она была в бешенстве, её не на шутку разозлил брат и будущий муж.       Возможно, она бы сумела зарычать или громко закричать от безысходности и недовольства, если бы не увидела юную девушку недалеко от дверей дворца. Девушка была даже моложе Султанши, у неё были красивые переливистые волосы в цвет каштановым деревьям и чудесные тёмные глаза обрамлённые тёмными густыми ресницами. Дорогое платье — явно принадлежащее богатому сословию, — шло ей, подчёркивало фигурку и всю нежность её возраста. Она шла в сопровождении служанок и евнухов, которые сопровождали девушку в пути, мельтеша где-то позади, как фон или декорации. — Здравствуйте, тётя. — Здравствуй, мой ангел, — тепло улыбнулась девушка, — Моя Хюмашах, мой чудесный летний цветок. Аллах вознаградил меня, послал мне моё утешение в эти тяжкие дни!       Дочь Михримах присела в лёгком поклоне перед тётей, а потом подошла к ней и прижалась, растворяясь в тёплых объятиях горячо любимой родственницы. Асуман отстранила девушку, проводя пальцами по её лбу и откидывая короткие пряди. Хюмашах всегда дивилась тому, что у тёти, несмотря на внешность её родителей, волосы были светло каштановыми, отдающими лёгкой рыжевизной: и от кого она унаследовала такой цвет? было вечной загадкой, но глаза она унаследовала, несомненно, от отца. — Почему вы не в гареме? Там праздник устроили в честь вашего замужества. Повелитель уже назначил дату вашего никяха? — полюбопытствовала девушка. Султанша тяжело вздохнула, складывая руки на животе: там стало так противно, вязкое чувство, словно все органы стянули в один. — Наш великодушный Султан решил, что моя свадьба состоится в середине этого месяца, душа моя. Так что, в скором времени я стану женой Мустафы Суата Паши и перееду во дворец, который ранее принадлежал моей покойной тети — Хатидже Султан.       Девушка тяжело вздохнула и натужено улыбнулась, смотря на свою тетушку. — Надеюсь, этот брак будет угоден Аллаху и принесёт вам лишь добро. — Аминь, дорогая, аминь.