Да, Господин

— Вообразил себе, что вернешься назад с триумфом, со мной под руку, займешь место рядом и станешь для меня тем же, кем был Антиной для императора Адриана? Вопрос имел явно саркастический тон и призван был выразить самое глубокое презрение зарвавшемуся слуге, и, осознав это, Люциус через секунду вспыхнул от гнева, — но, как человек, не чуждый этикета, а значит, и известной степени лицемерия, не менее быстро подавил его. Чувство обиды и усталость лишь слегка сквозили в его ответе, но внешне он остался почтительным: — Не смейтесь надо мной, господин. — А как же ещё, Люциус, если ты сам провоцируешь такое к себе отношение? — ответил Волдеморт. Взбешенным он не казался: скорее, вполне благосклонным, почти спокойным, даже забывшим о недавней попытке Люциуса напасть — но обольщаться не стоило, и он ничего не забыл. Он приблизил своё лицо к его; два профиля встретились напротив: плоский, змееподобный, второй гордый, ровный, выверенный идеально за поколения отбора самых лучших. Оба были бледны, но у одного тон кожи был гнилостный, зеленоватый, нездоровый, у второго имел оттенок тёплый, похожий на слоновую кость. Волдеморт открыл рот, и приходилось сдержать себя, чтобы не отшатнуться. Запах мертвечины, слегка перебитый металлическим и влажным запахом крови, заставил скривиться, — и того, кажется, позабавило это отвращение. Он выдохнул ему в лицо ещё раз, и виден стал в приоткрытом рту язык, раздвоенный и узкий, как у змеи, и наверняка такой же ядовитый. Он будто бы даже захотел лизнуть его; Люциус вздрогнул, отстраняясь, а Волдеморт засмеялся снова. — Боишься меня? — В ваших силах сделать со мной что угодно. — Это понятно. Но ты хочешь облегчить свою участь, так? Люциус промолчал. Само собой, это было так! Но, признайся в этом, ничего хорошего не услышишь, — поэтому он молчал. Ответ был сказан за него: — Понятно, что это так. Я мог бы дальше разъяснять тебе, как неверно ты вел себя, как был труслив, как недостоин... Но я не буду повторять одно и то же в десятый раз. У тебя достаточно времени, чтобы поразмыслить самому. Так что подумай, — и он отвернул его голову к стене, заставив уткнуться лбом в свою же руку наподобие статуи мыслителя. Люциус замер послушно, не противясь. — Я только не понимаю, чего вы хотите добиться этим. Но Волдеморт не ответил (может, потому, что и сам не знал ответа на этот вопрос — или знал, но не сказал бы вслух). Когда Люциус решился обернуться, его уже не было; черная тень растворилась в окружающих сумерках. Может, он вылетел в окно летучей мышью, может, вышел сквозь стену, стоило Люциусу отвернуться. Он остался один снова. Осталось завернуться в покрывало на кровати, спасаясь от сырости, и успокоенно расслабиться, радуясь новой передышке. Уснуть, тем не менее, не удавалось: ночь в старых развалинах не была приятной. И шорох листьев и веток за окном, и крики ночных птиц, и стрекот насекомых могли бы показаться приятными, когда бы он спал у себя в Малфой-Мэноре с открытым окном, выходящим в родной сад. Ветер доносил бы запах цветов, но здесь сквозняк приносил одну лишь промозглую влагу. Вдобавок было страшно. Неужели Волдеморт не отыграется никак за попытку причинить себе вред? Он на секунду увидел себя со стороны с этим кинжалом и ощутил неловкость и стыд. В самом деле, как глупо. Жалкий. Надеялся спастись от Тёмного Лорда — и где? В темнице, созданной им самим! Наивно. Но, в конце концов, как, как он может вернуть себе расположение Волдеморта, если тот сам говорил, что рабскую натуру не исправить? Глупо пытаться изменить себя. Но что остаётся? Разве что... Следовать себе до конца? Но как быть, когда темный маг вызывает одни только рвотные позывы? Если бы он нашел, чем можно восхищаться в нём, то стало бы легче, — но он только боялся и никак, никак не мог себя сдержать. Припомнить бы, когда последний раз он заставлял себя сделать что-то... Изобразить чувства, скажем так. И это было очень давно. Жену он, конечно, не слишком любил, но сразу знал, что одна из девочек семейства Блэков будет с ним, и даже радовался немного, когда это оказалась младшая, Нарцисса, миловидная блондинка (старшей, Беллатрикс, он всегда немного побаивался, и впечатление слабо контролируемого безумия она вызывала ещё тогда, двадцать лет назад). Но это всё были дела минувших дней, а теперь... Теперь он в плену у тёмного мага и стал его игрушкой. А ведь когда-то он восхищался им и его словами о главенстве магов. Волдеморт умел увлекать за собой и рисовать картины воцарения чистокровных магов и возврата власти над миром... Мысли двигались тяжело, и он уже и впрямь захотел спать, но тут, как назло, послышалось странное шуршание. Сперва он списывал его на ветер и царапание веток в стены замка, когда звук стал ближе и почти отчетливо донесся из-за спины, Люциус нервно обернулся: никого. Может быть, крысы бегали за стенкой или в портьерах вдоль стен. Нечего на них было отвлекаться. Он уткнулся лицом вниз, попробовал расслабиться... И ощутил, как что-то небольшое прыгнуло в ноги, устроившись на них. Прошлось вдоль постели, откинуло одеяло, царапнуло... Кошка? Люциус повернулся и увидел два огромных жёлтых глаза с продольными узкими зрачками. Но эта тварь была не кошка, нет. Бледный свет луны обрисовал контуры существа, похожего на гигантскую летучую мышь с огромным треугольным носом. Морда была так уродлива, что казалась распоротой когда-то посередине и вывернутой наизнанку. Кожистые крылья с перепонками имели сверху несколько длинных тонких пальцев, которые оканчивались когтями. Когти эти скребли и царапали покрывало в то время, как тварь карабкалась ближе к нему. Хотелось закричать. Но кто бы поручился, что монстр не взбесится от визга и не накинется прямо на него? Люциус отпрянул и на локтях спиной вперед отодвинулся от неё — но ощутил сзади холодную каменную стену. Тварь тем временем подбиралась к нему, собирая в складки покрывало, пока оно не сползло с его ног совсем. Подобралась ближе, так, что стало видно морду, слишком уродливую даже для летучей мыши: на дне желтых глаз горел красноватый отблеск. Пасть раскрылась, и стали видны два ряда мелких зубок. Передние клыки торчали наружу, заходя один за другой. Тварь была покрупнее кошки, но всё же меньше него самого, и, кажется, можно было согнать её с себя одним ударом — а Люциус был слишком парализован страхом, всё происходило словно в сонном параличе, когда движения оставались скованными. Он прикрыл глаза от отчаяния. Разумеется, это ничего не могло изменить. Он почувствовал горячее зловонное дыхание, запах протухшей рыбы, мертвечины, ощутил, как когти на её лапах царапают его кожу, как тварь забралась на него, устроившись сверху, как она приникла к его шее, добираясь до пульсирующей жилки, как острые зубы впились в неё, высасывая кровь... Голова закружилась от странной слабости, и он потерял сознание второй раз. Он очнулся нескоро. Голова болела, и стоило усилий подняться и оторвать себя от постели. Стояло утро, и это помогало успокоиться, убедиться, что ночные видения исчезли, что это был всего лишь простой кошмар. Но когда он попытался встать, ощутил резкую боль в теле, а потом понял, что не может нагнуться вниз и осмотреть себя так тщательно, как хотел бы — но и там, где Люциус мог смотреть на себя, виднелись царапины и синяки. Шею словно сковало, и стало ясно, что ночная тварь не была порождением сна. Под пальцами ощущались ссадины с запекшейся кровью на месте укусов. Было в этом нечто жуткое, заставившее вздрогнуть даже сейчас, при ярком свете солнца. Однако даже это осознание ничего не меняло. Хотелось напиться и забыть обо всём: о монстре, которого наверняка наслал на него Волдеморт, обо всей боли, о своих вечных страхах... Люциус, не одеваясь, накинул мантию и спустился вниз, в зал, не поднимая головы: оступиться на лестнице было проще простого, а выпрямиться полностью не давала боль в шее. Но едва он вошел под высокий свод, как увидел черный силуэт на высоком троне. Волдеморт. А он даже не был одет — тот наверняка скоро это заметит. Будто бы он снова хочет его соблазнить. Провалиться в спасительную темноту от постигшего его ночного кошмара было отличным выходом, но что теперь? Люциус глубоко вздохнул, но тут же решил довести дело до конца и пошел вперед, не пытаясь скрыться. Да, Волдеморт был здесь; а может быть, здесь и оставался, никуда не уходя вчера. Может быть, он и был той огромной летучей мышью-вампиром. Люциус безмолвно спустился в погреб и подошел к нему с подносом. Поклонился, протягивая его. — Доброе утро, господин. — Оставь. Подойди ближе. Он почти деликатно откинул полу мантии, обнажая его вновь. Улыбнулся хищно, демонстрируя мелкие вдавленные клыки. — Кажется, кто-то напал на тебя, Люциус? Люциус слабо кивнул. Зачем спрашивать, если и так всё знаешь? — Прощения просить не буду. Я не всегда контролирую себя в анимагической форме. Хотя, ты, наверное, и не заметил разницы? — Простите? — Между мной и зверем. Одно лицо, одни повадки, один и тот же запах, а? Волдеморт расхохотался, а Люциус почувствовал себя обескураженным. Его шокировало то, что тот так откровенно описал себя, но ещё сильнее он опасался того, что тёмный лорд взбесится, стоит ему согласиться, и потому поспешно возразил: — Нет. Вовсе нет! — Хм, да неужели? — Вы гораздо... Гораздо лучше того нетопыря, которым вы обернулись. Он чуть было не сказал "красивее", но вовремя осекся и замолчал, понимая, что это прозвучало бы совсем фальшиво. И от Волдеморта это не укрылось. — И чем же лучше? — Вы не делали мне так больно. Не были так ужасны... — Ты заговариваешься. — Я хотел сказать, жестоки. Не пили кровь... — Ещё вчера ты говорил иначе, когда говорил, что я вынуждаю тебя спать с собой силой. Это было верно, но Люциус не мог этого признать. — Нет... Нет! — Так значит, ты согласен? Тебе нравится изображать неприступность? — Нет. — Так докажи мне это, гордый лорд Малфой. Он поймал его в ловушку. Брать слова назад было поздно. Люциус подошел ещё ближе, опустился перед ним на колени. Убрал волосы за спину, чтобы не мешали. Откинул мантию, приподнял темный балахон на Волдеморте — под ним тоже ничего не было — и осторожно тонкими губами коснулся его члена, невзирая на попытки господина отстраниться. Правда, тот быстро прекратил их и со снисходительным "ну, хорошо" расслабленно откинулся на спинку. Люциус облизывал его член, целовал, сжимал правой рукой, кончиком языка вылизывая отверстие, и иногда прерывался на то, чтобы облизать мошонку, заставляя себя забыть о неприятном солоноватом привкусе. Был зато и хороший момент — почти никаких волос в промежности за исключением узкой дорожки темных волос, спускавшихся в пах. И это было приятно. Он вылизал всю промежность так тщательно, что Волдеморт временами тихо шипел и вздрагивал от удовольствия; потом, как видно, предварительные ласки ему надоели, и он, схватив его за длинные волосы, ткнул в свой член, заставляя взять его в рот поглубже и ритмично заглатывать, облизывая. Со стороны казалось, что он уткнулся в колени тёмного лорда и рыдает. Слёзы и правда текли из уголков глаз: не из-за сожаления, а просто от невозможности вдохнуть глубоко. Волдеморт больно наматывал его волосы на руку, но, кажется, не специально, а исключительно машинально; он выгибался ему навстречу, стараясь дать ему удовлетворить себя ещё сильнее, и Люциусу оставалось только надеяться, что процесс не затянется надолго, поскольку дышать короткими урывками через нос становилось всё сложнее. Но вот по телу темного лорда прошла легкая судорога, и он сам тихо простонал, а затем кончил ему в горло так, что тот чуть не поперхнулся. Волдеморт расслабленно откинулся, прекратив удерживать Люциуса, и отдыхал некоторое время, не смотря на него. Он сглотнул всё и послушно затих под его рукой, смотря вниз. Но этого оказалось мало: — Взгляни на меня. Было неловко, стыдно, но голову пришлось поднять. Волдеморт улыбался еле заметно. — Это был хороший аргумент, Люциус. Но он, увы, не убедил меня. Стоит тебя отпустить — и ты продолжишь бояться меня... Скрываться, пытаться если не свергнуть, то предать исподтишка... Как жаль. Жаль, что ты никогда не испытаешь ко мне ничего, кроме отвращения. — Но это не так. Послушайте меня, господин! Если бы я только боялся и ненавидел, то не стал бы так... пресмыкаться. Вы умеете увлекать за собой. Умеете очаровывать. — Продолжай. — И я попал под ваши чары. Иначе и объяснить не могу, зачем мне было вступать в число ваших приверженцев тогда, давно, когда мы ещё учились на старших курсах. — Тогда всё было иначе. Тогда я выглядел иначе. — Неужели вы можете подумать, что я стал служить вам только из-за вашей — тогда прекрасной — внешности? Что она вообще имеет хоть какое-то значение? Когда вы вернулись из царства мёртвых, я ужаснулся, это правда, — но тем сильнее осознал ваше величие, — нервно говорил Люциус, и его голос дрожал от обиды или напряжения. — Я понял, что все слова и обещания оказались истиной, а не лживыми речами авантюриста, как я думал до этого. Я только дурной слуга в руках величайшего мага современности, — здесь вы правы. Для вас я вещь. — Самая лучшая из вещей, ради которых я вернулся из мёртвых. Люциус удивленно взглянул на него. В серо-голубых глазах отражалось светлое небо. — Жаль, что в этом не было смысла. Я владею твоим телом — но разве этого достаточно? Я хотел бы занимать твои мысли, твою душу. — Вы умеете ими овладевать. И со мной незачем опасаться. Сперва я слишком боялся, что вы погибли, теперь — что никогда не смогу служить так, как стоило бы. — Ну, это я всегда смогу тебе показать. Он поднялся с трона и нагнулся, вдруг подхватив его на руки и понес его назад, к постели в темном алькове за пыльным занавесом. Люциус вскрикнул снова от неожиданности. Волдеморт приник к нему, снял с него мантию, принялся целовать места недавних собственных же укусов на шее — и было заметно, как давно он сдерживал в себе проявление этих чувств, демонстрируя только сейчас. Можно было больше не бояться. Люциус успокоенно отдался в его власть, позволяя делать с собой что угодно, подавался ему навстречу, сам перевернулся на живот, раздвигая ноги. В воздухе сладко пахло смазкой, розовым маслом, и он выгибался, не отстраняясь, даже если было больно, а когда Волдеморт лег на него сверху, то тихо шептал на ухо, как счастлив служить такому могущественному и сильному магу и как был глуп, когда боялся его власти над собой.

***

Через некоторое время они вернулись назад в Малфой-Мэнор, рука об руку, — правда, Люциус был без подвенечного платья, но и без того всё было ясно.