Да, Господин

Не то что бы боль и страх были в новинку, да и в отсутствии зрителей и свидетелей пережить случившееся было куда проще (со своей гордостью Люциус умел договариваться), и он, укрывшись покрывалом, приготовился согреться после холода волдемортова тела, который был холоден как утопленник, и примерно так же тяжёл. Наверное, у него получилось бы, но наказание неспроста состояло в заключении в этом замке. Ощущение полной разбитости заставило бы отключиться и уснуть на пару часов, если бы не пульсирующая боль, с каждым ударом сердца напоминающая об недавнем насилии. Ну и конечно, ещё со вчерашнего дня невыносимо, до тошноты хотелось есть. Он пролежал немного, дожидаясь, пока одно из ощущений не возьмёт верх, перевернулся и нехотя встал. Тело болело так, словно его крепко избили, хотя можно было поручиться, что Волдеморт оставил лишь несколько синяков, но не занимался рукоприкладством целенаправленно. Наверху было пусто и холодно, в ванной плавал одинокий раньше времени слетевший с деревьев лист, и промывать промежность в охладившейся воде было неприятно; вода жгла и разъедала места недавних ссадин, но когда он вылез, все же почувствовал себя легче. Теперь оставалось подумать об удовлетворении следующей потребности, и он без особого зазрения совести спустился в подпол. За хлипкими занавесями из вековой паутины стояло в несколько рядов вдоль стен вино в мутно-зелёных когда-то, а ныне совсем посеревших от пыли бутылках, и, кажется, даже та, которую он брал накануне, совсем не изменилась. В нишах пылились еще какие-то свертки: Люциус протянул руку в темноту и достал наугад что-то податливо мягкое; к его удивлению, это был хлеб. В другое время брезгливость помешала бы ему попробовать его на вкус — кто знает, сколько он тут лежал и откуда взялся? — но сейчас было не время раздумывать и колебаться. Более смелым жестом наружу была извлечена и бутылка. Он составил все на поднос, откупорил её не спеша, вышел обратно, устроился в скрипнувшем кресле и плеснул себе в бокал щедро, не стесняясь. После очередного глотка стало тепло, и мириться с окружающей обстановкой стало легче во много раз. Правда, голова начала кружиться — он понял это, когда попробовал встать. Пить так много не стоило, но без того стало бы ещё хуже, верно? При попытке подняться стены будто пошатнулись, но выровнялись постепенно, и можно было осмотреться. Разглядывать, правда, было особо нечего: та же скудная обстановка, хлам в углах, старый камин, к сожалению, не магический, и выцветшие гобелены на стенах. В простенках местами висело в качестве единственного украшения древнее ржавое оружие: щиты, копья, мечи, кинжалы. Люциус куда лучше умел обращаться с палочкой, чем с мечом, но сейчас стоило, пожалуй, прихватить с собой один из образцов древнего кузнечного мастерства, наименее проржавленный и легкий кинжал. Он сунул его за пояс и вышел наружу почти на автомате, придерживаясь за каменную влажноватую и прохладную стену, сам не понял, как. Но когда осознал, что недавнюю ловушку удалось обхитрить, негромко рассмеялся. Тут же стал серьёзен: стоило поразмыслить, наконец, над своим положением и поиском выхода. Люциусу казалось, что все это место управляется исключительно волей Волдеморта и представляет собой нечто наподобие замкнутой временной петли. Будь под рукой палочка, он бы проверил, в чем дело или хотя бы попытался создать порт-ключ, но в отсутствие ее оставалось бесцельно бродить по замку и лесу, ощущая себя презираемым всеми маглом. Лес, как ни странно, вовсе не был пуст: из-под ног выскальзывали ящерки, вспорхнул с куста большой черный дрозд, и казалось даже иногда, будто за зелеными плотно росшими кустами бродят звери куда крупнее — но он их не видел. И тропа вела все так же к своему началу, а лес был такой густой, что не давал продвинуться дальше без риска застрять или порвать одежду. Спустившиеся постепенно сумерки заставили заволноваться, и постепенно Люциус понял, что даже не помнит, откуда пришел. Он в панике метнулся назад... И впервые порадовался тому, что место походило на чашу, где, как ни старайся выбраться, все равно скатываешься к самому её центру. Хотелось проклясть всё на этом свете. Он понуро вернулся назад и лег на то же самое ложе, где несколько часов назад вскрикивал от боли, укрылся плащом и покрывалом и вскоре провалился в крепкий сон. Его пробуждение не было приятным. Сопутствовала ему тяжесть, навалившаяся сверху, затхлая и прохладная, мешающая дышать, будто бы его уложили уже в могилу и присыпали сверху могильной сырой землей. Давящее ощущение не отступало, и, едва удалось опомниться после сна, можно было слышать сиплое чужое дыхание. И никак было не избавиться от него, не сбросить, не вырваться. Крепко держал этот персональный ночной кошмар, гигантский черный нетопырь, душивший его и кусавший шею до крови, — Волдеморт. Люциус понял, что задыхается от страха, от невозможности даже понять, дурной ли это сон или Тёмный Лорд и впрямь вернулся, чтобы продолжить истязать его. Тот наваливался сверху; на шее ощущалось что-то влажное, может, пошла кровь, и по крайней мере было настолько больно, будто тот впивался в него клыками. Хотелось закричать, но вместо этого удалось издать только хрип, перешедший в мышиный писк, вызвавший только смех у того, кто был над ним. И избавиться от него не было никакой возможности. Почти инстинктивно Люциус нащупал кинжал за поясом и, вытащив его, ударил наудачу и наугад в черноту позади себя. Размахнуться как следует не удалось из-за тесноты: он был вплотную прижат к постели, распластан по ней, как препарируемая лягушка, — и именно это спасло его. Волдеморту он не причинил особого вреда, иначе тот неминуемо расправился бы с ним одним скорым выкриком "Авада Кедавра!", — но вполне дал ему понять, что добыча готова сопротивляться. Волдеморт отстранился, правда, не слез окончательно. Перевернул Малфоя на спину одним рывком и приставил палочку к горлу, смотря прямо на него глазами, в глубине которых горел далёкий багровый огонь. Да, он был разгневан до предела, но несколько глубоких вздохов и минута тишины, последовавшая за этим, позволили успокоиться; Люциус в это время, напротив, успел полностью попрощаться с жизнью и малейшей надеждой на то, чтобы вырваться отсюда. Он же первый не вынес этого напряжения: — Не убивайте меня, господин. Губы Волдеморта скривились презрительно, точно он хотел плюнуть ему в лицо (может, так и было). Сам он через секунду пожалел о слабости: к чему упрашивать его хоть в чем-то? Хочет убить его — пусть убьёт. Он всего лишь хотел защититься и не позволить творить с собой что угодно... — Я покончил бы с твоей жизнью за непокорность и эту попытку — нет, не убить, для того ты слишком слаб, — хотя бы оцарапать. Но я прощаю. — Правда? — Прощаю, поскольку твоя жизнь принадлежит мне так или иначе. Были и ещё кое-какие выводы, о которых Волдеморт умолчал. Сперва этот неожиданный совершенно выпад с припрятанным кинжалом удивил его, даже взбесил, но, после некоторого размышления гнев сменился на милость. В самом деле, какой интерес играть с добычей, которая сама давно попрощалась с собственной жизнью? — Простите. Я всего лишь хотел... — Боялся задохнуться. Неважно. — Хотел защитить себя. Свою честь. На этих словах Волдеморт расхохотался, но тот продолжил, будто не расслышав: — Да, я виноват, в том, что свидетельствовал против вас в суде, боялся за себя и семью, хотел отступиться, и теперь наказан вами. Но никто, никто не может творить со мной... такое. — "Такое"? — фыркнул Волдеморт. — Подобные развлечения не были в новинку для тебя ещё в пору студенчества. Не лги. — Но вы же убедились, что это не так! — Что не так, Люциус? В чем я должен был убедиться? — В том, что вы первый, кто обесчестил меня таким образом! Он выкрикнул это, чуть не рыдая, и покраснел, но тут же отвернулся от Волдеморта, чтобы скрыть это. Тому, кажется, доставляло удовольствие наблюдать за смущением и неловкостью Малфоя, которые тот испытывал, описывая изнасилование прошлой ночью. — Ну, по крайней мере, первым за очень долгое время, хорошо, — кивнул он с хищной улыбкой. — Но что же помешало тебе сделать это тогда, когда я покусился на неё первый раз? Непредусмотрительность? Не верю. Скорее, желание продать себя подороже. Ты лежал передо мной обнаженный, в ванне, воображая себя, наверное, древнеримской гетерой... — Нет! Вы застали меня врасплох посреди купания. — Надеялся, что я потеряю голову от неземной красы, брошу всё к твоим ногам и дам свободу, да? Нет! Такого не будет! Было в этом отрицании нечто ожесточенное. Такое, что заставляло заподозрить именно те чувства, что отрицались. Это давало Люциусу надежду. Строго говоря, он никогда не полагался на внешнюю привлекательность, делая ставку на совокупность громкого титула, солидного счета в банке и общей ухоженности вида, что делало его безупречным в глазах многих женщин. Но одна внешность? Нет. Конечно, не слишком светлую умом юную Нарциссу можно было бы привлечь и этим, но пошла бы она замуж, будь он безродным и бедным грязнокровкой, Люциус не знал, — может, и к лучшему. Что гадать? Вряд ли он увидит хоть кого-то из семьи или знакомых снова. Волдеморт наиграется им всласть, как ни защищайся, всерьез или не всерьез, и потом избавится. Хорошо, если смерть будет быстрой. Волдеморт был неподалёку, нагнулся, приподняв полу черного балахона, и рассматривал место, куда он его ударил. Люциус скосил глаза, чтобы посмотреть украдкой, глубока ли рана, но Волдеморт заметил и этот жест: — Не беспокойся. Всего лишь царапина. Потемневший от запекшейся крови порез был глубже простой царапины, но быстро затянулся после простого лечащего заклятья. — И она ни в коей мере не помешает мне продолжить. "Продолжить что?" — только и успелось подумать. Волдеморт опрокинул его, только было приподнявшегося, обратно на кровать, но в этот раз обращался чуть бережнее. Прижался к его шее и лицу плоским носом, втягивая воздух. Пахло выветрившимися почти до конца дорогими духами и свежим лесным запахом. Сжатые губы были краснее, чем обычно, и чувствовался в углах запах вина. — А, ты пил без меня? Это и объясняет твою смелость, полагаю. Или ты пытался заглушить боль от безвременно утерянной невинности? — Волдеморт снова хрипло рассмеялся. — Не издевайтесь. Но просьба была оставлена без внимания. Он лег на него сверху, и когти уже царапали кожу под одеждой, стаскивая её. Вырваться не представлялось возможным. — Не надо, прошу вас. — Ну, ну. Я буду нежен. Слова казались насмешкой. Поцелуи были бережнее лишь тем, что не походили на откровенные укусы, но в остальном Волдеморт прижимал его к себе так, что тот чуть не задыхался. Грубо стянул остатки плаща и сорочки, обнажая вновь. Грубо раздвинул ноги. Царапал светлую кожу, пытаясь гладить. — Я для вас просто вещь. Вы пользуетесь мной, а потом выкинете прочь. — Что я слышу? Неужели? Это любовная сцена, или мне кажется? Может быть, мне ещё жениться на тебе, чтобы скрыть твой позор, Люциус Малфой?