Русская депрессия или Ваня сталкером стал :D

Ры.Sы Писалось под вдохновением от песни Когда ты Улыбаешься. *** —  Нас называют сталкерами. Искателей приключений и наживы, которые сквозь полосы препятствий и посты вооруженных до зубов охранников проникают в запретную зону. Кто-то однажды сказал, сталкеры потому и не могут долго без заброшек, что оставляют в них душу. Так, наверное, и есть. Я даже знаю, где эти души обитают. Собираются в центре помещений или бункеров, словно в котле, и растворяются в их магической ауре. А тела потом бродят по помещениям. Кто в заброшках не бывал, думает, что сталкеры этим от дури занимаются, но мы-то знаем — нет, это тело потерянную душу ищет… Иван стоял к нему спиной, вскинув голову и разведя руки в стороны. Ветерок играл с серебряными волосами, будто присыпанными пылью. Мягкими, красивыми. В них будто-бы запутались звёзды, что сейчас сияли тысячами, нет, даже миллионами над их головами. Гилберт вдруг словно попал в другой мир. Миллионы запахов разом обрушились на него: резких, сладких, металлических, ласковых, опасных, тревожных, огромных, как дома, крошечных, как пылинки, грубых, как булыжник, тонких и сложных, как часовые механизмы. Воздух сделался твёрдым, в нём объявились грани, поверхности, углы, словно пространство заполнилось огромными шершавыми шарами, скользкими пирамидами, гигантскими колючими кристаллами, и через всё это приходилось протискиваться, как во сне через тёмную лавку старьёвщика, забитую старинной уродливой мебелью… Это длилось какой-то миг. Он открыл глаза, и всё пропало. Это был не другой мир, это прежний знакомый мир повернулся к нему другой, неизвестной стороной, сторона эта открылась ему на мгновение и снова закрылась наглухо, прежде чем он успел разобраться… Темное чистое небо торжественно и низко стояло над ними со всем своим таинственным великолепием. Бледный диск луны с налётом серебряного блеска смотрит сочувствующе и немного высокомерно. Звёзды на небе расположены в хаотичном порядке, разбросаны по нему, словно маленькие комочки, скатанные из фольги и наспех приклеенные к нему дешёвым клеем. Но луна игнорирует плачевное состояние окружающих её космических тел — всё свое внимание она сосредоточивает на силуэте стоявшего на трубе человека… Звездное небо всегда дарило покой, равновесие. Оно было вестником нового дня. По созвездиям ориентировались в пути, и учились гадать на будущее. Вид звездного неба меняется в зависимости от времени года: одни созвездия появляются, другие исчезают. Поэтому это чудо с древнейших времен привлекало взоры людей. Небо успокаивает и вдохновляет. Если ночь — это и так самый таинственный период времени, то сейчас, Гилберт мог подумать, что попал в сказку. В таинственный мир, не менее таинственного русского. Иван — же повернулся к нему лицом, опуская руки. Изящно очерченные брови-полудуги, густые, вечно приподнятые. Будто Россия чему-то удивляется, и оттого получается это невинное выражение лица. Губы пухлые, нежные. Всегда тёплые и ласковые, всегда улыбающиеся. Соблазнительные. И глаза. Ох, эти… глаза… В этих фиалковых океанах тонули даже самые суровые корабли. На щеках красовался нежно-розовый румянец, который просто охренено смотрелся на его бледном лице. Сладко стеснялась грудь, вдыхая тот особенный, томительный и свежий запах. — Вот так вот и живу, — Брагинский слабо улыбнулся и пожал плечами, мол, ничего особенного. А Пруссия просто стоял и то-ли восхищённо, то-ли удивлённо смотрел на Ивана. В груди смешались самые разные чувства, от детского восторга, до непонимания и обиды, что Брагинский и не показал бы ему это всё, если бы Байлшмидт сам не увязался за ним. И в порыве чувств, Гилберт с разбегу налетел на русского, повалив его на пятую точку и гаденько так засмеялся. Тут же в его нос ударил приятный сладковатый аромат всё тех-же молока, выпечки и пшеницы, разливающий по мозгу волны приторной липкой эйфории, возникшей будто бы из ниоткуда. Пруссия прикрыл глаза, втягивая в лёгкие как можно больше этой липкости, уносящей его как можно дальше отсюда. — Ты чего это? — удивлённо спросил Иван, пытаясь отцепить наглого немца от себя. — Ну всё, Брагинский, теперь не отвяжешься, я с тобой на заброшки ходить буду! — Гил улыбнулся во все 32 (Или сколько там: D) зуба. — Чего?! — реакция пришла незамедлительно. — Настоящий сталкер всегда одиночка! Да и захрена тебе это? — Как захрена?! — театрально удивился прусс, — Я может быть о тебе волнуюсь, а ты тут по таким местам скачешь! Тем более без меня! А если не возьмёшь, я остальным странам об этом расскажу. — Не поверят. — усмехнулся Иван. — Но-но, записи поверят! — Гилберт постучал пальцем по камере на голове. — Ладно, бутерброды будешь? — обречённо выдохнул Брагинский, всё-же спихнув Экс-Пруссию и открывая рюкзак. — А как-же! — победно ухмыльнулся Байлшмидт, усаживаясь поудобнее. Пока славянин пыхтел над рюкзаком, Гилберт включил телефон и игнорируя 32 сообщения от разных стран, извещающих о вечеринке, что скоро начнётся, сделал селфи и выключил телефон. А на всякий случай и телефон Ивана тоже. И вот для Гила задул ветер перемен, пока ещё слабый, грозивший стихнуть в любую минуту, но разум не обманешь — запретный плод уже вкушен…