Моя милая, бедная Полли

Мы зашли в полутьму, и мое сердце тут же пропустило удар, словно кролик добровольно вступил в ловушку удава. Я не видела, но почему-то точно знала о том, что она волнуется не меньше, и возьми я ее за руку — ее маленькую, почти детскую ладошку — она бы точно оказалась влажной. В зале было очень мало народу, что было весьма странно для вечернего времени суток: какие-то парочки в самом начале и только. Мои мысли сразу зашли слишком далеко. «Ну да, — подумала я. — Кто бы еще пришел на такой фильм без своего мальчика?» Мы сели на свободные места в центре зала, стараясь не забираться на дальние ряды, что влекло за собой огромную вереницу непрошенных мыслей. Я не стала снимать пальто, чувствуя, что в зале весьма прохладно. Свет погас, я все еще привыкала к сидению, ворочаясь на месте, как непослушный ребенок. Она мило улыбнулась мне, кинула пару шуток и внимательно уставилась на экран. Ее лицо красиво осветили мягкие лучи картинки, я чувствовала, что она как будто прочитала мои мысли, а затем резко отвернулась, чтобы не позволять себе продолжать в своих мыслях — ее. Я тоже уставилась на экран, но почему-то не переставала думать о происходящем: зачем она надела платье, складки которого аккуратно сложились на ее ногах, открыв хрупкие колени. «Перестань, перестань, перестань», — мелькала мысль все чаще и чаще среди остальных… Сюжет обещал интересное, в конце концов, это была моя любимая сказка детства, но я никак не могла сосредоточиться. Скоро все утихло, и я погрузилась в мир кино. Почти каждые пять минут я могла бы ловить ее взгляд, но специально не делала этого, чтобы не встретиться глазами, чтобы случайно не разрешить ей — уголком своих губ, своей нервно дрожащей улыбкой — какое-нибудь движение с ее стороны. Каждое ее шевеление я ощущала как раздражающий скрип двери, и все тело было напряжено настолько, что в какой-то момент это показалось просто возмутительным, ведь мы пришли сюда, чтобы расслабиться и насладиться хорошим фильмом. Будь спокойнее, ты же не дашь случиться ничему плохому. Ничему… И тут ее рука резко легла на мое колено, а затем продолжила свое движение вверх. Я вздрогнула, а мое дыхание сбилось, и, посмотрев на нее в полном недоумении, я увидела ее ласковый взгляд. Черт возьми, что она делает…где ее рука…что она делает… И, вообще, мы в кино и тут люди! Страх окутал меня моментально, и от этого стали еще приятнее ее прикосновения. Ее рука двигалась моим желаниям. Я еще пару секунд смотрела ей в глаза, в надежде, что она пожалеет меня и остановится, но она нежно скользила, и мне казалось, что даже джинсы уже не мешают чувствовать ее теплых и настойчивых пальцев. Она всегда была смелее меня, а я только и могла, что кивать ей в ответ или укоризненно смирять взглядом, от которого она всегда смеялась. Я не могла сдержаться и закрыла глаза, стараясь не сбить дыхание. Я стала о чем-то хаотично рассуждать: «Ну да, бывает, ничего страшного не случится. Она сама этого хочет, да и ты, вижу, не противишься»… И тут мое тело стало поддаваться еще больше ее руке, как бы умоляя не останавливаться, только не останавливайся. Как хорошо, что мы сидим так далеко от всех, и что звук кино всех оглушает. Я чувствовала, как распускаюсь, подобно розе в том фильме на экране. Я искушенно облизала свои губы, думая о том, как буду смотреть ей в глаза потом, и моя рука тут же опустилась вслед ее. Ощутив ее пальцы, кожу, я подумала о том, какой она была нежной и бархатистой, при этом движения были абсолютно четкими и дерзкими, будто она пыталась доказать этим все, что ее переполняло все эти месяцы. Доказать, что она может сделать мне приятно, и мне оставалось только поддаваться, только разрешать, только двигаться в такт, только чувствовать, только не останавливать… Заметку перекрыл звук входящего сообщения на почте, и я мысленно успокоилась от того, что не придется в очередной раз дочитывать то, что с каждым годом продолжало отдаваться болезненной пульсацией в районе солнечного сплетения. Подумать только, она действительно написала это. Она написала это обо мне! Моя милая… Моя милая, бедная Полли!

***

Сейчас и не вспомнить, с чего все началось: быть может, с Джози, которой я рассказывала на нашем выпускном, как сильно мечтаю о том, чтобы поскорее уехать учиться в Марсель, а может, с наших вступительных экзаменов, или когда Полли поймала мой восхищенный взгляд на одном из экзаменов. И черт его угадаешь, ведь за прошедшие годы было столько этих маленьких, совершенно незначительных моментов, что все их не упомнить. Но все началось не с Полли. Несмотря на всю суматоху вокруг ее персоны, несмотря на то, что она стала главной фигурой в моей жизни, Полли, на удивление, попала в поле моего зрения не сразу. Знаете, когда так бывает, что вы можете находиться рядом с человеком фактически ежедневно: будь то на работе или учебе, или, может, вы замечаете, что ездите куда-то одним автобусом или по вечерам закупаетесь выпечкой в одном и том же кафе — вы знаете, что он есть, но никогда не задумываетесь о том, какую ценность он на самом деле представляет для вашей жизни. И, быть может, оно и к лучшему. Быть может, нет ничего плохого в том, чтобы учиться или работать вместе, или кататься на одном автобусе, или закупаться в одной кофейне — по крайней мере, тогда уж он точно не сможет сделать вам больно. Ведь есть что-то даже очаровательное в том, насколько ненавязчивы ваши встречи, робкие улыбки и приветственные кивки головой. Я помню, как шел второй месяц учебы в Марселе, и все стало налаживаться в новом городе, как я привыкала к новому окружению и разнообразию классов, и все казалось мне уже более-менее стабильным до тех пор, пока кто-то не нагнал меня у нашей мастерской. — Так, значит, ты тоже любишь the L word, Джинет? — Эмма заговорщически улыбнулась, и я, клянусь Богом, вжалась в маленькое пространство между дверью и углом, отчаянно пытаясь не краснеть. Нет, моя ориентация никогда не была для меня огромной проблемой, но в университете мне не особо хотелось об этом болтать, к тому же, коллектив был совершенно новый, и я никак не могла знать, как отреагируют остальные, а портить отношения в начале колледжа — идея совершенно дерьмовая. И вот, когда Эмма продолжала широко улыбаться мне, словно знала обо мне все, я заглянула за ее плечо, пытаясь понять, слышал ли нас кто-то еще. — Как… Как ты узнала? — Ты серьезно? — склонила голову она, усмехаясь. — Твой фейсбук. Это было очевидно. Я бы и сама могла догадаться об этом, что, прокрутив на несколько десятков постов ниже, любой желающий мог бы без труда найти все компрометирующее, хотя никому из группы это не было интересно. Иногда меня забавляет тот факт, при каких идиотских обстоятельствах мы с Эммой стали лучшими подругами. Еще сильнее меня забавляло то, что она никогда в жизни не смотрела ‘the L word’, и вся эта тема ее не особо интересовала. Эмма была веселой, очень похожей на меня, и мы быстро нашли общий язык, сближаясь за месяцы так, словно были знакомы всю жизнь. Пожалуй, Эмма была фактически единственной из нашей группы, кто всем своим видом подходил к специальности мультипликатора: короткие взъерошенные волосы, каждый раз покрашенные в какой-то сумасшедший цвет, мешковатая одежда и хипстерские очки, которые постоянно были замотаны кусочком малярного скотча из-за того, что Эмма была ужасно неуклюжей, и буквально все вещи моментально валились из ее рук. И мы с Эммой всегда были эпицентром всего шума в нашей группе, так что каждый раз, когда кто-то из преподавателей делал нам замечание, я могла замечать, как Полли, иногда сидящая рядом, укоризненно поджимала губы и неодобрительно качала головой. Тогда я готова была поспорить, что она всей душой ненавидела нас за нашу постоянную болтовню, но с другой стороны — у нее всегда была куча мест, куда бы она могла отсесть. Но Полли всегда оставалась рядом с нами, продолжая молча осуждать нас и смирять своими взглядами. Если бы я не узнала Полли по-настоящему, то так бы и продолжала думать о том, что это самый правильный человек из всех, кого я когда-либо встречала. Она была совсем не похожа на нас с Эммой, скорее, была полной противоположностью: всегда собранная, спокойная, как удав, я даже редко видела ее смеющейся — а, может, это из-за того, что никогда по-настоящему не обращала на нее внимания — а еще Полли до безумия любила темные вещи. Нет, серьезно, даже с тех пор, как прошло столько лет, я не могу припомнить, чтобы она бегала в какой-нибудь желтой майке или разноцветном свитере, и казалось, что весь ее гардероб был забит только темными оттенками ткани. Знаете, вот бывает такой тип студентов, которые не то чтобы выскочки, но что ни спроси — они всегда будут готовы ответить, а если случится так, что они чего-то не знают, то преподаватель им ни за что на свете не поставит неудовлетворительно, в отличие от вас — болтуна и главного весельчака группы. И можно было бы подумать, что Полли, о которой я собираюсь вам рассказать, была полной занудой, о которой и нечего-то рассказывать. И это было бы неправдой, если бы я сказала, что в итоге Полли оказалась совершенно не такой, как была в группе — нет, она была той самой хорошей девочкой на классах и совершенно другой — для меня. В первый раз, когда я запомнила, как Полли тихо смеется себе в кулак, Эмма раскачивалась на своем стуле перед мольбертом, и в конечном итоге, потеряв равновесие, рухнула на спину, ударившись затылком. И я рассмеялась так сильно, едва не надрывая живот от неуклюжести подруги, что, подняв Эмму с пола, внезапно наткнулась на взгляд Полли, стоящей в самом углу аудитории и тихонько смеющейся над нами. И я улыбнулась ей в ответ, в то время как она тут же юркнула за мольберт, делая вид, что поглощена процессом рисования. Полли никогда не давала мне повода думать, что теперь мы по-настоящему стали близки. Впрочем, я и не надеялась. Не хочу, чтобы вы думали, будто бы это была любовь с первого взгляда, о которой принято говорить — совсем нет, она была для меня такой же, как и другие девочки в группе. Я не могу припомнить, что мы много общались или сплетничали о чем-то, как любили делать другие девчонки, наше общение всегда было коротким и сдержанным, но не потому что в нем была какая-то зажатость, а потому что большего мы и не хотели. За весь первый и второй курс мы разговаривали крайне редко, и не сказать, что вообще уделяли друг другу должного внимания, но, несмотря на все это, я всегда вроде как чуточку восхищалась Полли. Руки у нее росли из нужного места, а рисовка раскадровок на классах всегда отличалась своей особой стилистикой. Я никогда не говорила ей о том, что мне нравится, но всегда про себя отмечала, как хороши и структурированы ее работы. Говорят, что многое можно сказать о характере человека только по тому, как именно он рисует. Полли рисовала уверенно и медленно, линии у нее были тонкие, едва заметные, что почему-то крайне раздражало меня и рождало необоснованное желание обвести их жирнее мягким карандашом. Я же наоборот — рисовала слишком быстро и размашисто, разводя настоящую грязь на листе и нервничая, если мне придется приложить усилия к рисунку больше, чем на пять минут. Мы с Полли были абсолютно разными. Настолько разными, что я бы смеялась как сумасшедшая, если бы кто-нибудь сказал мне тогда, что мы будем с ней общаться. Общение с Полли я не представляла ни под каким соусом. Общение с Полли было чем-то из ряда вон выходящим. К тому же она постоянно таскалась со своими подругами: Одетт и Розали — и это удивляло не меньше, ведь они втроем были такими непохожими друг на друга, что я невольно думала о том, будто бы они так и продолжили общаться лишь потому, что на первом собрании группы познакомились самые первые. Одетт была смуглой и кареглазой, до тошноты женственной и капризной — тот самый разряд девушек, которые дуют губки ради того, чтобы парень позволил им очередную прихоть. Одетт была недалекой наивной девушкой, и все, что я могла слышать от нее, это обсуждения парней и какие-то мелкие заботы типа маникюра или косметики, отчего казалось, будто бы в жизни остальное не волновало ее совсем. Но стоит отдать должное тому, что Одетт выглядела действительно привлекательно, и я, признаюсь честно, даже пустила слюну, наблюдая за ней еще во время вступительного экзамена, но, пропустив ее приглашение на вечеринку первокурсников, и думать забыла о том, как самозабвенно мы могли бы обжиматься где-нибудь в углу на тусовке. Розали же, наоборот, была похожа на Полли — тихая и правильная девочка, но в разговоры Одетт и Полли о парнях она старалась не встревать, предпочитая этому рисование. Розали, пожалуй, была самой талантливой из этих трех, и ее чаще всего отмечали на наших классах, что заставляло ее улыбаться и проявляться небольшим ямочкам на щеках. Кожа Розали была светлой и персиковой, как и волосы, которые, казалось, будто бы выгорели на солнце, а еще она до безумия любила свои круглые очки, отчего я частенько называла ее Луной — той, что из Гарри Поттера. С Розали я общалась больше всего из их троицы, и мы с Эммой не упускали шанса, чтобы отпустить шутку в ее сторону, встречаясь с укоризненным взглядом, но предательски растягивающейся улыбкой. «Тебе нужно быть серьезней, Джинет», — говорила мне Розали после того, как мне в очередной раз делали замечание на одном из классов. «Да забей на них, Джи», — говорила мне Эмма, когда я оставалась крайне расстроенной после финальных просмотров наших проектов. «Не парься, Джинет, все знают, что у тебя отличная работа», — говорила Лиана, одна из одногруппниц, которая даже не скрывала своей симпатии к моим проектам. Многие говорили кучу вещей, но лишь Полли продолжала молчать, не давая совершенно никакой оценки моей работе. Полли могла только улыбаться или сосредоточенно рассматривать мою работу, а затем уходить так же безмолвно, как проходила мимо других работ. Не сказать, что Полли была для меня авторитетом, несмотря на то, что я любила то, что она делает, но все же я почему-то покорно ждала того момента, когда она все же снизойдет и скажет что-то в своем духе. «Мистер Бернар обязательно оценил бы твою экспрессию» Или «Это нарочные капли или ты просто перевернула кружку с кофе?» Или «Не кажется ли тебе, что этот элемент стоило подвинуть чуть выше? Из-за этого композиция смотрелась бы гораздо лучше, и было бы здорово сменить этот кислотно-лимонный цвет, мисс Лоран это точно не понравится» Впрочем, мисс Лоран не нравилось абсолютно все, что я предлагала. Может, это было связано с тем, что мы обе были родом из Страсбурга, а может, моя искренняя нелюбовь к ее классам и скучнейшему преподаванию. Сначала, я признаюсь честно, она старалась идти на уступки, ровным голосом объясняя то, что это обязательный курс, и даже как-то поймала меня после классов, заговорщически шепча о том, что у меня есть определенный талант, но ее не радует то, что я так пренебрежительно отношусь к ее занятиям. «Джинет, ты бы могла подумать о том, чтобы стать хорошим графиком, у тебя определенно есть потенциал», — улыбалась она мне, на что я лишь настойчиво качала головой. Мисс Лоран вряд ли когда-либо нравилась моя строптивость. Вряд ли она нравилась кому-либо из людей вообще. Правда, гораздо позже я узнала от Полли, что именно моя строптивость — моя смелость и наглость в совершенно нелепых ситуациях — восхищала ее. И, может, именно поэтому Полли была со мной. Полли была моей. И я была ее. Но до того, как Полли стала по-настоящему моей, до того, как завладела моим разумом, я обращала внимание на всех, кроме нее. Сначала была милашка Лилиан, живущая по соседству: рыжая, с аппетитными формами и мягким голосом. Лилиан, дурачась, нашептывала мне на ухо всякие глупости и говорила, что никогда не была с девушкой, что меня она не любит, а просто привыкла, и с Лилиан было чертовски тяжело. Я, подобно спичке, всегда быстро вспыхивала, но так же быстро догорала, и с этой рыжеволосой хотелось поскорее перегореть, поскольку наше общение больше делало мне больно от осознания того, что мне ничего не светит. Смешно признаваться, но когда подобная боль уходила, я чувствовала, как скучала по этому ощущению и вновь искала его с каким-то особым остервенением. Лилиан чем-то напоминала мне Полли: пугливая девочка с большими глазами и мягким, совершенно нежным сердцем. Лилиан упорно продолжала уверять меня в том, что не любит меня, но в итоге — уверяла в этом, скорее, себя. Потому что очутившись в одном из клубов и выпив пару коктейлей, она висла на моей шее, пьяно бормоча: «Ты очень нравишься мне, Джинет. Ты знаешь… ты очень нравишься мне». Но в итоге Лилиан уехала, так и не закончив университет, и уже через несколько месяцев в кабинете живописи я встретила Микеле. Не знаю откуда, но я знала, что ее имя трактуется на французском как «похожая на Бога», и с тех пор мы с Эммой называли ее за спиной «Богиней». Микеле была такой же длинноволосой и рыжей, как и Лилиан, и я почему-то считала, будто бы судьба дает мне пощечину. В тот раз, когда я увидела Микеле в классе искусств, я еще не знала ее имени, но знала, что свет, бьющий в окно и падающий на ее волосы — это определенно что-то божественное, так что ее имя было самым очевидным из всевозможных вариантов. Микеле училась на курс старше и была хорошей подругой моей соседки, которая еще на первом курсе рассказывала мне про тонкости системы обучения. Именно благодаря моей соседке мы и познакомились. В Микеле я не была влюблена, скорее, восхищена ее красотой и каким-то природным очарованием, поэтому, каждый раз, когда она проходила мимо меня в коридорах кампуса, Эмма не могла перестать хихикать и пихать меня в бок, шутя об искрах между нами. Эмма много шутила о том, что мне хватает и доли секунды для того, чтобы влюбиться. Эмма много шутила о том, что я, вероятно, могу заполучить любую девчонку, если только захочу. Эмма вообще много шутила: по поводу и без, смешно и совершенно тупо, с Эммой я любила смеяться. И я помню, с каким возбуждением Эмма шутила о том, что в день совместной ночевки нам предстоит спать в одной постели. Мы всегда дурачились, и это никогда не казалось каким-то двусмысленным, пока мы, в конечном итоге, не оказались в одной постели. И я, клянусь Богом, не знаю, почему наши ноги запутались меж собой, а руки зашелестели под одеялом, и было что-то совершенно неправильное и сумасшедшее в том, что она делала это со мной. Тогда я старалась не думать об этом, но утром, разлепив глаза, реальность словно ударила в голову, и мы обе не понимали, как дошли до этого. Нет, мы с Эммой не любили друг друга, мы с Эммой даже не нравились друг другу. Знаете, между нами никогда не было этой химии — это просто произошло. И мы предпочли сделать вид, будто бы этого никогда не было, поскольку дружба с Эммой была крепкой и надежной, а секс, увы, не такой. Я уверена, что Полли догадалась об этом сразу. Она сразу почувствовала, что что-то случилось, после того как мы вернулись на новой неделе в наши привычные классы и не могли перестать дурачиться, глядя друг на друга. Мы смеялись, но Эмма, накрыв огромной кофтой мои колени, осторожно гладила мои ноги, стараясь не привлекать внимание. Полли все это, конечно же, знала. Видела, чувствовала — как угодно, но Полли была самым проницательным человеком, которого я когда-либо знала. Благо, что после началось лето, и мне удалось немного отдохнуть от Эммы и от ее настойчивого внимания, отказаться от которого я просто не могла. Она не Лилиан, и даже не Микеле, она просто Эмма — моя лучшая подруга, с которой я меньше всего хотела экспериментировать. Вернувшись в сентябре, я обнаружила Эмму с непривычно-приятным оттенком фиолетовых волос и все с теми же сломанными очками. Мы крепко обнялись, и она неловко шепнула мне о том, что соскучилась. Практически все лето мы не общались, и возможно, это именно то, что спасло наши отношения в дальнейшем. В середине июля я познакомилась со Стефани, она пришла на одну из вечеринок с моей подругой, и я буквально влюбилась в нее первого взгляда. Ее каштановые волосы едва доставали до плеч, на щеках виднелись ямочки, и улыбка, которой она улыбнулась мне тогда, окончательно лишила меня всякой воли. Все развивалось быстро: мы много гуляли и общались вне компании, она держала каждый раз меня за руку и рассказывала о том, что никогда бы не могла подумать, как сильно ей могут нравиться девушки. И я, конечно, была рада такому раскладу вещей, потому что ситуация с Эммой окончательно отпустила меня, и даже Полли, спонтанно написавшая мне летом по поводу какого-то мультфильма, не выбила почву из-под ног. Я не могла понять, что изменилось, но Полли стала как-то приветливей и часто встревала в наши разговоры с Эммой, или же я могла бормотать что-то себе под нос, а затем, неожиданно обернувшись к девчонке, протянуть: «Правда ведь, Полли?». Я помню ее сдержанной и тихой, но в тот день, когда мне пришлось притащить в университет свой подарок для Стефани, чтобы после подарить его ей, Полли почти визжала от восторга. И что удивило меня больше всего — она даже помогла мне с упаковкой, где черным по белому было подписано имя Стефани, отчего становилось предельно понятно, для кого этот подарок. «У моей девушки День Рождения», — сказала я с невозмутимым лицом, и Полли не подала вида, что удивлена этому. «Это очень милый подарок», — единственное, что выдавила она, продолжая расписывать деревянную коробочку со сладостями. Складывалось впечатление, будто бы Полли видела меня насквозь. Изучила за два года учебы и знала все мои слабые места, чтобы потом беззастенчиво воспользоваться этим. Уже вечером Стефани встретила меня после работы, и мы уселись в кафе, скромно празднуя ее День Рождения. Я почти не знала ее друзей, за исключением нашей общей компании, которая с новым учебным годом практически развалилась, и мне не очень-то хотелось проводить время с кем-то еще, кроме нее. Мы много смеялись, и она не могла перестать улыбаться, разглядывая подарочную коробку, которую расписывала Полли. Впрочем, это неудивительно — у Полли всегда была страсть к деталям, и все ее работы можно было рассматривать часами, чем и занималась Стеф, сидя передо мной. — Это сделала Полли, — не знаю почему, решила сказать я. — Она расписала коробочку, а еще сказала, что это мило. — Полли — та девушка, которую вы с Эммой называете лесбиянкой? Я не знаю, правда, не вспомню, с чего это началось, но мы с Эммой не могли успокоиться, представляя, что Полли могла бы быть невероятной лесбиянкой. Понимаю, как глупо это звучит, но мы с Эммой никогда не отличались тактичностью и выбором остроумных шуток, впрочем, Полли никогда не знала о наших размышлениях. Да мы и сами не воспринимали эти слова всерьез, живя, скорее, по принципу, что все люди вокруг априори геи, если ведут себя достаточно мило с кем-то другим. Полли всегда была милой. И я неловко пожала плечами под пристальным взглядом Стеф, всем своим видом показывая, что в этом нет ничего плохого. — Смотри мне, не влюбись, — с наигранным упреком протянула она и хитро прищурилась, глядя на то, как вытягивается мое лицо. — С чего мне вдруг влюбляться в нее? — возмутилась я с таким видом, словно необычайно оскорбилась. — Она всего лишь расписала коробку. Но Стефани на меня смотрела смеющимся взглядом, и я почти чувствовала, как мои щеки наливаются кровью от смущения. Да, Полли была симпатична: глубокие темные глаза, шикарные каштановые волосы, чаще всего лежащие аккуратными волнами на ее плечах, правильные черты лица, сочетающие в себе и какую-то особую женственную хрупкость и вполне очевидную силу характера. Полли, не сказать, что была в моем вкусе, как, скажем, Стефани, в которую я влюбилась с первого взгляда, но отталкивающей ее я тоже не могла назвать. И вот, Стеф продолжала смотреть на меня, выжидающе облизывая свою ложечку с мороженым. — Ну, ты часто рассказывала о ней с каким-то восхищением, вот я и подумала… По словам Стефани было понятно, что все это она говорила не всерьез, но с претензией на ревность, однако именно тогда — в День Рождения моей любимой девушки — я впервые поняла, как много говорила о Полли другим. Почему-то до этого мне все казалось таким правильным и неважным, что я никогда не задумывалась о том, что вообще уделяю кучу времени тому, чтобы рассказать что-то о Полли. Мы с Эммой часто обсуждали ее в разном контексте: какой бы она была лесбиянкой, каким отличным лидером была для своей маленькой группы на классах колористики, как продвигались ее дела с проектом по отрисовке персонажей. Черт, мы обсуждали кучу всего, и это было в порядке вещей, но когда дело касалось других, я даже и не замечала, что говорю о Полли слишком много. Вспоминая, я думаю о том, что часто говорила о ней своей маме, когда перечисляла тех, чьи работы в колледже мне особо понравились, я рассказывала Стеф о том, как Полли иногда смеется над нами с Эммой, я рассказывала своей подруге Эве о том, что Полли наверняка станет успешным мультипликатором. Я всегда думала, что именно Полли была той, у кого я могла почерпнуть столько неординарных мыслей, но, вспоминая конец нашего второго учебного года, я всегда с теплом думаю об одном из экзаменов. Предмет никто особо не любил, даже несмотря на то, что мы занимались на нем компьютерной графикой, что, в принципе, входило в одно из главных направлений нашей специальности, и, получив наивысший балл за свой проект, я довольно двигалась по аудитории, разглядывая вместе с преподавателем работы своих одногруппников. Неудивительно, что многие не любили эти классы, ведь даже на втором курсе многие из ребят не могли на должном уровне разбираться в программе, которая просто жизненно необходима для всех нас. Я помню, как мы дошли до Полли, и она, спокойно сидящая на стуле, обернулась к нам и, заметив меня, улыбнулась уголком губ. Вы можете мне не верить или подумать, что это преувеличение, потому что Полли в некотором роде нравилась мне, но у нее действительно была самая потрясающая работа из группы, а если и не так, то одна из лучших, и если остальных я молча обходила стороной, то с Полли мне не удалось промолчать. — По-моему, это очень красиво, — влезла я со своим мнением, пока наш преподаватель внимательно рассматривал ее проект. Клянусь, тогда это было ничего не значащее признание, я не вкладывала в эти слова ничего, кроме обычной констатации факта, и Полли тогда лишь шире улыбнулась мне, таким же — ничего не значащим — тоном благодаря меня. Эта ситуация забылась практически сразу же, и я бы наверняка никогда бы не вспомнила о ней — ведь в нашей истории с Полли была просто куча совершенно маленьких, тут же забываемых моментов — если бы гораздо позже, около года спустя, она не призналась мне в том, что в тот день для нее это было высшей похвалой. Полли призналась мне в том, что мои — ничего не значащие слова — значили для нее больше, чем оценка преподавателя, который, очевидно, разбирался в предмете побольше меня. И именно тогда я узнала о том, что не только Полли была для меня тем самым светом, к которому я неосознанно тянулась, но и я была для Полли той, кем она втайне восхищалась. Может, именно поэтому в какой-то момент Полли была моей, а я была ее. Конечно, все это случилось не сразу — Полли не написала мне в один день: «Давай будем друзьями?», и я в один день не ответила ей: «Где ты была всю мою жизнь?» Иногда она интересовалась у меня о заданиях в колледже, иногда кидала интересные статьи, связанные с дизайном или иллюстрацией, а иногда даже спрашивала моего совета, касающегося ее очередной работы. Это всегда были короткие непринужденные переписки на фейсбуке, которые никак не проявлялись в нашем общении в колледже. Но я помню тот день, когда бездумно пялилась на ее страничку, прокручивая ленту постов и совершенно случайно уловив что-то знакомое. Прокрутив страницу обратно, чуть выше, я почувствовала, как тупая улыбка растянулась по моему бестолковому лицу, а сердце неожиданно забилось слишком быстро для обыкновенной реакции. «Эмма!!! Ты сейчас умрешь! ТЫ.СЕЙЧАС.УМРЕШЬ! У нее на странице лесбийский фильм», — я печатала так быстро, что, готова поспорить, сделала кучу ошибок. «У кого? Полли?» «У кого еще! Давно нужно было с ней поговорить», — я смеялась сама с собой, и мои щеки были наверняка красные, а сердце все еще продолжало колотиться в груди. Подумать только, Полли вполне могла сойти за католическую прихожанку, но никак за ту, которую действительно интересовала вся эта тема. И я помнила, что уже на следующий день смотрела на Полли совершенно иначе. В Марселе стояла теплая осень, и листья, хоть еще и держались на деревьях, но медленно желтели, и во всей этой романтической обстановке Полли выглядела особенно прекрасно. Я могла видеть ее из окна нашего класса: как она шла к корпусу, болтая с Розали и Одетт, как они смеялись над чем-то, и Одетт шутливо толкала Полли в плечо. Полли села как обычно рядом, продолжая разговор с подругами. Знаете, сейчас до одурения смешно, но мы никогда не здоровались, я и правда не припомню, чтобы она пришла в колледж и, уделив мне секунду своего времени, сказала: «Привет, Джинет» или «Хорошо выглядишь, Джинет», или «Ты доделала уже проект?». Чаще всего мы даже не разговаривали, иногда пересекаясь взглядами или спрашивая разрешения, чтобы вклиниться в общую очередь в столовой. Но в тот день я была настроена решительно и уже приблизительно к концу наших классов все же смогла заполучить внимание Полли. — Эй, Полли, расскажешь мне, что за фильм у тебя на страничке в фейсбуке? — мой голос был насмешливым и понимающим, словно я так хотела дать ей понять, что я знаю, что она знает. И в любой другой ситуации я бы подумала, что Полли засмеется и ответит какой-нибудь шуткой, или выкинет что-то привычное, но вместо этого она неожиданно вжалась в стул — именно как я в начале колледжа, когда Эмма застала меня врасплох — и заметно смутилась. И ее смущение было таким обезоруживающим, что я вновь ощутила, как мое сердце с гулом забилось о грудную клетку, словно я спрашивала что-то весьма неприличное. Я видела, как Полли смотрела на меня: в ее взгляде не было злобы или раздражения от того, что я влезла не в свое дело, скорее, немая просьба. Она явно не хотела об этом говорить. — А ты, значит, следишь за моей страничкой? — она все же не растерялась, несмотря на секундное замешательство. И это обезоружило меня. Признаться в том, что в редкие моменты я становилась даже одержимой — было бы нелепо, поэтому, я лишь рассмеялась, пожимая плечами и попросив поделиться впечатлениями после просмотра, вернулась к своей работе. Полли не была лесбиянкой, это было очевидно. Это было заметно, это чувствовалось. Полли всегда была той, о которой говорят: тихий, спокойный ребенок. Правильная девочка — не до тошнотворности, но все же — и у таких девочек не бывает неправильных друзей. Таких, как я. С тех пор Полли смотрела на меня иначе. А может, мне все казалось. Может, Полли смотрела на меня иначе еще после того самого экзамена, когда я сказала, как сильно мне нравится ее работа, а может, после того, как узнала, что я встречаюсь со Стеф. А может… Может, Полли и вовсе не смотрела на меня как-то по-особенному, и все это было моим больным воображением. Мне нравилось думать, что ей интересно со мной. Знаете, видеть заинтересованность в человеке, с которым вы априори не можете общаться — это занимательно. В классах она любила подглядывать в мой компьютер и смеяться над нашими тупыми шутками с Эммой — хоть и делала лицо строгой мамаши, которая недовольна своими детьми-недоумками — но стоило нам с Полли оставаться наедине, как она предпочитала делать вид, будто бы и вовсе не знает меня. Увлеченная то рисованием, то работой над проектом, то гугля совершенно невероятные статьи, Полли не поднимала на меня свой взгляд, пока я, отчего-то робея, как полнейшая идиотка, боялась смотреть на нее слишком долго. И вы, вероятно, задаетесь вопросом: какого хрена, Джинет? Какого хрена я — вполне себе не-влюбленная-и-с-девушкой — чувствовала себя так по отношению к Полли? И правда заключается в том, что я не знаю. Я. Не. Знаю. Даже спустя столько лет задаваясь этим вопросом, я не могу ответить на него, словно тогда, увидев этот чертов фильм на ее страничке, я каким-то образом переключила работу своего мозга. И если до того случая все наши шутки с Эммой относительно Полли были откровенным стебом, то после случившегося я будто бы смотрела на нее совершенно по-другому. Было такое ощущение, что Полли, глядя на меня, давала понять о том, что знает обо всем том, о чем мы даже никогда не говорили, и чем прохладней становилась осень, тем очевидней я ощущала это. Отношения со Стефани оказались воплощением моего самого главного страха: они развивались слишком быстро и так же быстро перегорали. Мы все чаще не понимали друг друга, все реже встречались, и почти все свободное время Стеф уделяла своей лучшей подруге. Удивительно, что тогда меня это действительно беспокоило, и я в очередной раз рыдала в подушку, думая о том, что не заслуживаю подобного отношения, ведь со своей стороны я делала все возможное, чтобы Стефани было комфортно со мной. Полли писала мне все чаще, в то время как Стеф лишь коротко интересовалась о моих днях в университете и продолжала бесконечно жаловаться на свою жизнь. И где-то в глубине души я знала, как неправильно то, что я чувствовала, как колотится мое сердце, стоит Полли написать мне. Мы говорили мало, но значительно чаще, чем за прошлые годы, и все наши разговоры касались исключительно учебы. Как-то в декабре, так и не выстояв огромную очередь к несчастному автомату с шоколадками, я разочарованно ушла в класс, а через десять минут в него вошла счастливая Полли, протягивая мне шоколадный батончик. — Я видела, что ты не выстояла, так что попросила своего друга купить тебе это. Надеюсь, такой тебе нравится… И я посмотрела на нее так, словно передо мной стояла не Полли, а кто-то, кого я совершенно не знала. Она смущенно улыбалась мне и даже недовольно дернула коленями, когда я так и зависла, сидя перед ней и не решаясь взять батончик. В конечном итоге, суетливо опустив руку в карман, я вытащила несколько монет, настойчиво протягивая ей в ладонь и рождая какой-то снисходительный смех, рвущийся прямо из груди Полли. Я лишь успела скомканно поблагодарить ее, прежде чем аудитория стала заполняться, и Полли тут же ретировалась на первые ряды, занимая свое место. Все, что я отчетливо помню с того декабря — ее затылок. Знаете, это будто бы навсегда врезалось в мою память: картинки с любого класса стояли перед глазами, и на всех них я видела затылок Полли, сидящей то ровно на ряд ближе, то чуть левее. Уже гораздо позже я помнила то ощущение, когда мы все так же сидели в непосредственной близости, и было лишь несколько десятков сантиметров, чтобы достать до ее спины — я могла бы сделать это, даже не разгибая руки — и тогда мне почему-то так непозволительно сильно хотелось касаться ее, что я едва ли не плакала, так и продолжая гипнотизировать ее затылок. Тогда было даже стыдно думать о том, насколько ненормальное и одержимое мое желание — касаться ее мягких, распущенных волос, струящихся по хрупким плечам, как сильно хотелось вцепиться в ее вязанный кардиган, уткнуться носом между лопаток и попросить уделить мне чуть больше времени, чем эти странные, едва уловимые взгляды, когда никто не видит. Но это было гораздо позже. К Новому Году мы уже обсуждали философию свободной любви, Фрейда и буддизм. Полли казалась мне более вовлеченной в наши разговоры, но тем не менее, приходя в группу, она вела себя все так же отстраненно, лишь изредка кидала на меня свои пронзительные взгляды, словно знала о том, что знаю я. Тогда я не придавала этому огромного значения, чуть позже — меня это злило, но сейчас, спустя столько времени, я понимаю, что ищу в людях нечто похожее. И даже испытывая невероятную боль от того, что я не могу спокойно обсудить с человеком что-то с глазу на глаз, я в то же время наслаждалась этой игрой. Мне нравилось, как смотрела на меня Полли, когда Одетт рассказывала ей что-то про архитектуру, а Эмма продолжала оживленно делиться со мной впечатлениями о каком-то фильме. Мне нравилось то, как в той самой суете мы были двумя незаметными для всех фигурами и коротко улыбались друг другу, когда взгляды становились слишком продолжительными — почти бесстыжими. Впрочем, Полли всегда отводила взгляд первой. Я не считала нас с Полли подругами, но все мои разговоры, так или иначе, сводились к ней, и иногда, когда мы не общались несколько дней, я чувствовала острую нужду в этом. С Полли было на удивление легко, несмотря на все наше различие в характерах, мы мыслили в одном русле, что казалось для меня совершенно невозможным. Я помню, как однажды ночью Полли написала мне: «Мне интересно с тобой болтать. Ты все понимаешь: и юмор, и грани, и не отрицаешь того, что отрицают многие. У кого взгляды на мир расширены, тот и выигрывает». В ее сообщении было столько всего, что не вмещалась в мою грудную клетку, что кричало мне в ту ночь: «Где ты была всю мою жизнь, Полли?», но вместо того, чтобы задать ей этот справедливый вопрос, я продолжала перечитывать ее сообщение. «И ты не отрицаешь того, что отрицают многие». Мы с Полли никогда не обсуждали мою сексуальную ориентацию. По правде говоря, мы даже не говорили на эту тему, но Полли всегда знала об этом. Она не могла не знать по определению. И в ее словах ясно отображалось то, что она видела это во мне. Я с чистой совестью могу поклясться, что практически была уверена в том, что никогда не смотрела на нее с каким-либо подтекстом, по крайней мере, до того декабря. Я не смотрела на Полли так, как могла бы смотреть на других девушек, которые мне нравились — и это потому, что я прекрасно понимала, что с Полли мне ничего не светит. Полли-не-такая. Я наблюдала за ее поведением в группе, за ее общением с нашими одногруппницами, и продолжала повторять про себя, словно чертову мантру: «Полли-не-такая». Она никогда не позволяла себе слишком широкой улыбки, не смотрела на кого-то чересчур пристально и никогда не перегибала палку в шутках. Я имею в виду, она действительно была прилежной девочкой, на которую обычно говорят равняться родители. Полли была идеалом. Таким идеалом, от которого не сводило челюсть, от которого совершенно не хотелось злиться, и все, что я делала, когда смотрела на нее — думала о том, когда же закончатся классы, чтобы мы могли обсудить статью о связи любви и религии. Если раньше я действительно наслаждалась большинством предметов в университете, то теперь с особым трепетом ждала вечера, когда значок над нашими диалогами загорится зеленым, и тихий сигнал раздастся из динамиков, оповещая о новом сообщении Полли. Рождество Полли встречала одна, работая до позднего вечера и оставаясь в университетском городке, решив не приезжать домой. Я помню, как сидела за праздничным ужином и каждые десять минут проверяла свой фейсбук, чувствуя себя полнейшей зависимой идиоткой. Я не могла понять, почему так сильно привязывалась к Полли, не зная о ней фактически ничего. Я не могла понять, почему меня так влекло к ней, почему мое сердце предательски задрожало в груди, когда я решила написать ей первой. «Счастливого Рождества!», — написала ей я, еще не зная, что Полли так и осталась в Марселе, где наверняка громко играли рождественские песни из соседних окон. «Счастливого Рождества, Джинет!», — пришел ее ответ почти к полуночи, и моя глупая улыбка тут же расплылась по лицу. Я все еще чувствовала себя безумно неловко, когда писала — как мне казалось — кучу всего лишнего, ведь мы не были хорошими подругами, и вряд ли это было бы уместно рассказывать ей о том, что мой брат ведет себя за столом, как полнейший мудак, или что я с удовольствием отпраздновала бы Рождество с ней, или еще кучу вещей, о которых я спокойно могла поговорить, предположим, с Эммой. «В общежитии совсем уныло. Я купила себе пиво и снеки», — внезапно продолжила писать Полли спустя какие-то несколько минут, и мое сердце настойчивей забилось о ребра, а руки моментально стали влажными. Полли-не-такая. «Ты осталась в общежитии? Я бы с удовольствием составила тебе компанию», — последнее предложение не было необходимостью, но я успела отправить это быстрее, чем подумала. Интересно, как отреагировала тогда Полли? Мы еще переписывались какое-то время, прежде чем Полли не уснула, и мне хочется верить, что она не вырубилась, лежа прямо лицом в снеках, поскольку раньше она частенько мне рассказывала, что засыпает буквально за считанные секунды. Экзамены выдались тяжелыми и нудными, что даже присутствие Полли и ее робкой улыбки никак не спасало меня. Эмма постоянно ругалась на то, что я говорила о Полли слишком часто, да я и сама осознавала, что мой интерес к ее персоне переходит всякие рамки. На последнем экзамене я помню, как ходила с преподавателем по просторной аудитории, рассматривая чужие рисунки по живописи, и когда, ощутив чье-то присутствие рядом, увидела Полли, тут же вздрогнула. Она насмешливо улыбнулась, продолжая стоять за моей спиной слишком близко — как мне тогда казалось — и отпускать комментарии о том, что работы Эммы стали на порядок лучше. Что-то оставалось неизменным: Полли до сих пор не комментировала ничего из того, что я делала. Не знаю, почему мне так врезался в память именно тот экзамен и то, как она стояла за моей спиной и говорила об Эмме. Я не знаю. Не знаю, почему не остановилась тогда, прекрасно понимая, куда все это ведет, пусть даже Полли-не-такая. Вероятно, она просто дурачилась или не придавала своим действиям никакого подтекста, пусть так, но мои руки дрожали так сильно, что я боялась, что кто-то сможет увидеть мою — вполне однозначную — реакцию на Полли. Мы продолжили переписываться вечерами, задерживаясь иногда до глубокой ночи, а затем, возвращаясь в классы, делали вид, что не знаем друг друга. С каждым днем наши разговоры становились все откровенней и дольше, я раскрывалась ей с тех сторон, о которых она вряд ли догадывалась, в то же время Полли стала доверять мне гораздо больше. Мы без стыда обсуждали те темы, о которых я фактически никогда не говорила с Эммой, мы были словно обнажены этими ночами, и я чувствовала эту связь между нами. Мы не флиртовали и не пытались придать нашему разговору больше разврата, чем он в себе нес. Да, мы слишком много говорили о любви и сексе. О свободе самовыражения и искусстве. Полли рассказывала мне про буддизм и о том, что ей практически не с кем это обсуждать. Я чувствовала себя особенной. Я злилась и пребывала одновременно в каком-то возбуждении, когда после очередного вечера она писала мне: «Не улыбайся мне завтра. Запрещаю». И в этом была вся Полли. Ей нравилось держать ситуацию под контролем. Нравилось, что никто не знал о нашем с ней общении, ведь — я уверена — в группе многие подозревали о моей ориентации, а мое общение едва ли не с самой прилежной студенткой — вызвало бы вопросы. Полли не хотела обсуждений за спиной. Все бы были чрезмерно озадачены тем, о чем вообще мы можем общаться? Ведь мы с Эммой чаще всего шутили и дурачились, в то время как Полли могла бесконечно долго говорить об искусстве и в целом производила впечатление интеллигентного человека. Я помню, что разговаривая с Эвой, моей хорошей подругой из Калифорнии, она поначалу не воспринимала Полли всерьез, ведь я так часто рассказывала о том, как проходили мои дни в университете, и употребляла кучу имен. Я уверена, Эва даже не запомнила бы Полли, если бы я не стала упоминать ее имя так часто, что подруга пошутила абсолютно так же, как сделала это Стэф, когда мы отмечали ее День Рождения. Эва дурачилась надо мной: «Ты ведь не влюбишься в нее?», и я с полным недоумением возражала: «Нет, потому что хотеть кого-то, кого ты никогда не получишь — это мазохизм. Хватит уже страданий». И самое главное — я ведь искренне верила в свои слова и в то, что с течением месяцев наш бурный интерес с Полли друг к другу утихнет, а не разрастется во вселенских масштабах. И спустя пару месяцев Эва продолжала веселиться: «Скажи, что ты не влюбилась в нее?», и я все с тем же недоумением возражала: «Желание с кем-то переспать — это не влюбленность». Вы, вероятно, вновь хотите спросить меня: «Какого хрена, Джинет?». И да, я хотела переспать с Полли. Знаете, это одержимое и совершенно тупое желание возникло словно из ниоткуда. Я уже говорила о том, что Полли никогда не была моим типажом, но мы с Эммой продолжали шутить на эти тупые темы, и в какой-то момент сблизившись с Полли, я просто поняла, что меня влечет. Не знаю, чем я руководствовалась, когда дотошно выбирала ей подарок на День Рождения, не знаю, почему чувствовала, как мой желудок буквально скручивало от волнения, когда я шла в университет с этой подарочной коробкой и прокручивала в голове все то, что собираюсь ей сказать. Полли не была моей подругой, Полли не была той, ради которой стоило заморачиваться над крафтовой упаковкой и атласной фиолетовой лентой. Вряд ли Полли вообще оценит фиолетовый цвет, скажет что-то в своем духе: «Это депрессивный цвет, от него так и веет безысходностью». Черт, надо было покупать пошло-красную и даже не думать об этом. Но, придя в университет, я обнаружила, что Полли отсутствовала в классе, несмотря на то, что Одетт и Розали уже сидели по своим местам. Они как близняшки, всегда втроем ходят вместе, поэтому отсутствие Полли я восприняла крайне странно и почти обиженно. И стыдно признаваться, что я, кинув свой рюкзак на стул, прошла дальше по коридору, проверяя ближайшую уборную и библиотеку — те места, где могла оказаться Полли. Но все оказалось напрасным. Знаете, я чувствовала себя невероятно глупо. Я была смущена своим желанием сделать для Полли что-то особенное, я была зла на то, что тысячу раз по дороге в класс думала над тем, что именно скажу ей, как она позволит своим губам дрогнуть и расплыться в улыбке — и как я буду улыбаться ей в ответ — и все это казалось каким-то призрачно-сказочным, что в конечном счете я даже не могла понять, какое из чувств переполняло меня больше всего. Весь вечер я просидела, пялясь в экран монитора и пытаясь понять, какого хрена я так озабоченно жду ответ от Полли. Не слишком ли пафосную речь я написала? Не слишком ли перешла грани? Еще одна вещь, которую вам стоит знать о Полли — она чертовски любила говорить про границы. Полли любила контроль во всем, и если какая-то эмоция вдруг появлялась в ее маленьком теле, которую она совершенно не ожидала — будьте уверены — она непременно пыталась выяснить ее причину и чаще всего устраняла ее. Я не знаю, Полли всегда мне говорила про эти границы, и тогда я еще не могла понять, почему она так сильно озадачена этим, но спустя многие годы, прокручивая те слова в моей голове, я могу лишь грустно улыбаться. Ее едва ли не бросало в истерику, когда я выбивала почву из-под ее ног, и она всегда ненавидела, когда я была с ней слишком игривой или флиртующей, или — не дай бог — позволяла себе что-то, что заставляло ее чувствовать то, чего она не хотела. Поверить только, я действительно заставляла ее это чувствовать. Но это произошло гораздо позже. Намного позже того, как Полли прочитала мое поздравление, распыляясь в благодарностях, и в тот вечер я даже не смогла выдавить из себя постыдное признание в том, что притащила ей подарок. Следующим утром, заменив фиолетовую ленту на пурпурную — поскольку в магазине не осталось красных — я вновь принесла крафтовую коробку в университет, вручая ее Полли. Знаете, я видела, как наши одногруппницы дарят ей шоколадки и коробки отвратительных конфет, и я с этим идиотским подарком смотрелась настолько неловко и нелепо, что в какой-то момент мне показалось, будто бы все могут догадаться. Догадаться о том, что я неровно дышу к Полли Обер. Я почти предугадала скромную улыбку Полли, а затем ее восхищенные сообщения на фейсбуке. Складывалось впечатление, будто бы у Полли были проблемы с выражением эмоций, но тем вечером она так сильно благодарила меня и изливалась в речах, что за подарок мне становилось еще более неловко. Может, пурпурная лента, обматывающая маленькую коробку, и стала спусковым крючком. Может, мое внимание, проявленное к Полли вне наших долгих переписок — спусковой крючок, а может то, что Полли думала, будто бы я смотрела не нее как-то иначе. Не знаю, что именно подтолкнуло Полли к тому, чтобы быть со мной настолько откровенной, когда мое тело уже начинало сводить от желания к ней. Быть может, стоило оставить фиолетовую ленту? Может, тогда Полли никогда бы больше не разговаривала со мной? Я могла бы предположить многие вещи, но спустя несколько дней после подаренного мной подарка мы с Полли переписывались откровенней, чем обычно. Знаете, я никогда — и вправду никогда — не думала над тем, есть ли у Полли парень, занималась ли она сексом или хотела бы экспериментировать с девушками, но тот вечер стал действительно точкой невозврата в наших отношениях. Полли бы злилась на меня, если бы знала, что я делюсь этой историей. Она бы возненавидела меня и наверняка бы плакала, вспоминая об этом ровно так же, как и я. Ведь это не только моя тайна — это наша общая тайна. «Когда я тогда уезжала, я уезжала не домой, а к парню, который мне нравится», — написала она, но мое сердце не пропустило удар. Очевидно, Полли кто-то нравился, она упоминала об этом и раньше, но речи об отношениях здесь не было. «Но он встречается сейчас с другой, так что, когда я приехала, он жил с ней. Не знаю, на что я рассчитывала». Я ничего не знала о нем, но чувствовала боль Полли. И я до одурения была благодарна ей за то, что она рассказывала мне эту историю. Ей нужно было выговориться, поплакаться, а я, как хорошая подруга, должна была пожалеть ее и сказать, что все будет хорошо. Что он не достоин ее, что она обязательно найдет кого-то получше и все в этом духе, но следующее сообщение Полли буквально выбило весь воздух из моих легких. «Мы занимались сексом втроем». Полли-не-такая. Не такая. Полли тихая девочка, к Полли не придраться. Она просто не могла заниматься сексом втроем. Мой живот моментально скрутило от желания, и между сжатых бедер приятно заныло от одной лишь мысли. «Ты что?», — я ненавидела себя, но я просто не могла выдавить из себя ничего, кроме этого, так и продолжая пялиться в монитор. «Черт, поверить не могу, что я кому-то об этом рассказываю». Черт, я до сих пор не могу поверить в то, что она рассказала мне об этом. Знаете, рано или поздно вы сдаетесь. Когда слишком много эмоций накапливается в грудной клетке, когда становится совсем невыносимо трудно дышать — кому-то просто необходимо знать правду. И этим человеком для Полли стала я. Девочка, сидящая рядом в классах и считающая, что из Полли могла бы выйти отличная лесбиянка. Интересно, знай бы она об этом, стала бы рассказывать мне о случившемся? Но ничего теперь не имело значения. Полли рассказала мне о сексе втроем, и я больше никогда не смотрела на нее так, как предыдущие два с половиной года, пока мы учились в одной группе. Знаете, это как в фильмах, будто бы вся твоя жизнь меняется по щелчку пальцев, а человек, мнение о котором давно сформировалось, вдруг выглядел совершенно иначе. Следующим утром я смотрела на Полли так, словно видела ее впервые — она о чем-то шепталась с Одетт, и когда я нарушила их уединение, усаживаясь рядом на подоконник и ожидая преподавателя, Одетт вдруг одарила меня таким взглядом, словно именно она участвовала в той самой групповушке. Впрочем, Одетт мало меня интересовала, и прежде чем опустить голову в телефон, я наткнулась на взгляд Полли — чуть смущенный, но заинтересованный. Мое сердце тут же упало куда-то в желудок, а внизу живота знакомо потянуло от возбуждения. Меня и правда сводила с ума та мысль, что, будучи самой правильной девочкой в университете, Полли была настолько развратна, и если вы подумаете, что я только и мечтала забраться в ее штаны — вы будете абсолютно правы. Да, Полли была шикарным собеседником и наверняка стала бы хорошим другом, но это не отменяло того факта, что я хотела ее, и чем больше дней проходило с осознанием того, что она наделала, тем больше мне хотелось зажать ее где-нибудь в углу нашей аудитории. И, может, все это бы прошло — рано или поздно — но Полли продолжала усердно писать мне каждый вечер, делясь вещами, которые были слишком интимны, чтобы озвучивать их в нашем полупустом классе под недоверчивым взглядом Одетт и краснеющим лицом Розали. Розали определенно не выдержала бы этого. Полли так и сказала мне спустя несколько дней: «Розали бы перестала с нами общаться, если бы узнала всю правду». А затем вновь вывалила на меня умопомрачительную историю о том, как они с Одетт самозабвенно зажимались в ночном клубе, как раз в день рождения Полли. Неудивительно, что она не появилась в университете на следующий день, но тогда мне казалось, что это лишь последствия алкоголя. Тогда, даже думая, что я знаю Полли, я не понимала многих вещей. И только сейчас я осознавала истинную причину, по которой Полли не появилась в университете в день своего рождения — ей было стыдно. Она любила избегать неловких ситуаций, вот и тогда Полли просто не могла смотреть в глаза Одетт, даже если их бурная ночь ограничилась лишь поцелуями и шуршанием пальцев по чужой коже. С тех пор я не могла смотреть и на Одетт. — Я не могу смотреть на Одетт, — поймав Полли выходящей из уборной со стаканом воды для живописи, я понимающе улыбнулась. — У меня в голове все то, что ты мне рассказывала. — А ты не думай об этом, — напряглась Полли, явно не пребывая в восторге от того, что я завела эту тему. Вы можете подумать: какого черта, Джинет, вы все еще не общались в университете? И да, мы все еще не общались в университете. Мы могли зависать до трех часов ночи на фейсбуке и говорить обо всем на свете, но в университете продолжали делать вид, что не знаем друг друга. Я тоже хотела бы знать, в чем была причина такого решения Полли, но задать этот вопрос не решаюсь до сих пор, к тому же, какое значение это имеет сейчас, когда прошло столько лет. Я видела, что Полли смотрит на меня, я видела интерес в ее взгляде, я знала, что общение — это то, что нужно нам обеим, но в один из вечеров, признавшись ей в том, что я вроде как привязалась к ней, Полли отреагировала слишком резко, словно была удивлена моими словами. Полли писала мне: «Чего сегодня такая загадочная была? Заболела?» «Мы можем поговорить об этом позже? Не сейчас. Такая каша в голове, это раздражает меня», — нехотя ответила я, покусывая губу. «Что-то случилось?» Я проигнорировала ее вопрос, чувствуя, как сердце вновь начинает колотиться сильней. Все мои чувства к Полли выходили из-под контроля, и я знала, что не смогу долго молчать. Страдать из-за кого-то, кто никогда не ответит мне взаимностью, совсем не хотелось. «И вообще мы давно не переписывались, я заскучала без этого.» «Джи! Блин, ты мне давай тут не привыкай. Опасно все это.» Знаете, это не было чем-то, что могло бы хоть как-то задеть Полли. Не знаю, как можно было отреагировать на это сообщение так, как это сделала Полли, но у меня было чувство, будто бы она дала мне звонкую пощечину, и все мое лицо горело. Понимаете, мы общались несколько месяцев, и все было замечательно, и это действительно дало мне какой-то призрачный шанс на то, что мы были близки… Ровно до того момента, пока Полли не написала мне, чтобы я не смела привыкать к ней. В тот раз она ловко сменила тему, продолжая писать что-то в своем духе о том, как ей хочется секса, и мы вновь обсуждали это практически весь последующий вечер. И в какой-то из дней я помню, что никак не могла справиться со своим желанием к Полли — настолько очевидным и сильным оно было — что она, словно чувствуя это, вдруг написала: «Даже если бы ты сказала мне, что хочешь переспать со мной, я бы не перестала с тобой общаться». Конечно, я говорила о какой-то ерунде и демонах в своей голове, из-за которых боялась, что Полли прекратит общение со мной, но ее ответ — спонтанный и такой демонстративный — заставил мой желудок сжаться, а кровь прильнуть к низу живота. Это было выше моего понимания того, что происходило на самом деле. Полли наверняка смеялась над своим остроумным ответом, но следующие несколько дней я буквально не могла смотреть на нее, прокручивая в своей голове ее фразу. Могла ли я принимать это за флирт? Было ли флиртом то, как она игриво толкала меня бедрами, стоя в очереди за шоколадным батончиком, и было ли действительно нечто интимное между нами, когда мы разговаривали о наших фетишах? И когда к концу зимы я уже физически ощущала мурашки, ползущие по коже лишь от того, что Полли садилась рядом со мной, я прекрасно осознавала, что с этим нужно что-то делать. С Эммой мы почти не обсуждали это, поскольку она считала это больным помешательством, а вот Эва продолжала смеяться надо мной, припоминая мои собственные слова: «Ну так что, хотеть кого-то, кто никогда не займется с тобой сексом, это мазохизм?». Тогда я не понимала, как оказалась во всем этом дерьме, но вряд ли осознавала, что ждет меня впереди. В любом случае, твердо решив, что сказать правду Полли — будет самым правильным решением, я, конечно же, вела себя как загадочная идиотка, и оказавшись уже дома, получила несколько сообщений. Хотелось забыться. Хотелось быть пьяной и не думать о том, что я чувствовала, что буквально убивало меня изнутри. «Ты была сегодня какой-то отстраненной. Что-то случилось?», — написала мне Полли, и я неожиданно ощутила такой прилив раздражения к ней, ведь она никогда не спрашивала у меня напрямую, прямо там, в университете. Она всегда дожидалась того, как мы разойдемся по домам и лишь тогда сможем переписываться, обсуждая прошедший день и кто на кого как смотрел. «Это разрушит все, если я скажу», — призналась я, и это было правдой. Это разрушило бы все, что было за эти месяцы, и, будучи совершенно зависимой овцой, я совершенно не хотела терять Полли, однако, смирившись с любым ее ответом и получив кучу сообщений о том, что я должна рассказать ей, что случилось, я сдалась. Вот так, казалось бы, просто — оправдывая себя выпитой бутылкой пива, своим нежеланием продолжать эти страдания и словами Полли, я, чувствуя, как дрожат мои пальцы, написала: «Я хочу тебя».