Моя милая, бедная Полли

Слушая длинные гудки в трубке, я невольно думала над тем, как мы до этого докатились. Почему все происходило именно так, а не иначе? Почему мое сердцебиение ускорилось, а глаза уже блестели от слез. Умом я понимала, что давно отпустила всю эту ситуацию, но мое сердце будто бы продолжало жить несколькими годами ранее, и когда она подняла трубку, угрюмо шепча мне: «Он проснулся, подожди минутку», все мои внутренности сжались до таких размеров, что я была готова вот-вот рухнуть посреди кофейни. Смешно и даже грустно стало от того, что изучающий взгляд баристы больше не волновал меня, а ведь я находилась здесь именно из-за этого. Смешно и грустно стало от того, когда Полли вновь подняла трубку и тихо выдохнула своим низким голосом: «Я так рада слышать тебя, Джи!». Конечно, все было не так. Неужели вы действительно подумали, что я так взяла и выдала Полли, что хочу ее? Нет, конечно, в моем признании и содержалась эта фраза, однако, красиво приправленная своими оправданиями и тем, что Полли интригует меня. Хотя «интригует» — не совсем то слово, но я искренне понадеялась, что она купится на это. Полли вынуждала меня. Богом клянусь, я была пьяной и податливой, но все же сопротивлялась, а Полли вынуждала меня сказать правду. Она писала кучу всего: «Зачем мучиться? Рассказала бы, а я, может, что-нибудь посоветовала», «Ты говоришь, что не должна что-то чувствовать, но мы не всегда можем повелевать нашими эмоциями», «Хватит молчать, Джинет», и я не выдержала. Не выдержала, почти агрессивно заявляя, что она давит на меня, на что в ответ услышала лишь то, что и хотела услышать: «Потому что я переживаю за тебя. Ты рассказывала мне тут такие откровенные вещи, а теперь тебе плохо и ты не можешь сказать, что с тобой». И после того, как она торжественно поклялась не прекращать общение со мной, я выдала это как на духу. «Я не знаю, Полли, я чувствую себя ненормально… Как будто все происходящее — неправильно. Меня это убивает. Я даже не знаю, как об этом правильно написать, чтобы ты не подумала, что я безумная. Не знаю, для чего я это пишу вообще, но мне просто сносит крышу, и если не говорить о том, что я хочу тебя, то можно сказать, что ты меня интригуешь. Безумно. Я никогда в жизни никому бы не сказала подобного, но я не была в такой ситуации, и меня разрывает. Потому что я чувствую, что это неправильно, и мы доверили друг другу много вещей. И зная, что у тебя есть любимый человек… Я чувствую себя полной дурой, но я доверяю тебе, твоей мудрости и нашим секретам. Наверное, поэтому я говорю тебе об этом…» Знала ли я, что совершаю ошибку? И было ли это ошибкой на самом деле? И что бы случилось, если бы тогда, в конец февраля, я не призналась Полли в том, что чувствовала? Были бы мы подругами? Продолжили бы флиртовать в классах живописи? Случился бы у нас спонтанный секс в уборной? Господи, я так часто думала об этом, что куча сценариев прокручивались в моей голове, и иногда мне действительно казалось, будто бы я схожу с ума. В конечном итоге мы часто советуем другим сказать правду тому, в кого мы влюблены, и даже если нам кажется, что это может быть взаимно, мы совсем не ожидаем того, что может произойти на самом деле. «На самом деле, я так и знала», — написала она, и в тот момент я почувствовала себя самым глупым человеком на свете. — «Я даже не в шоке, представляешь? Это было настолько ожидаемо, что… я не знаю. Эта девушка сейчас в городе, с которой мы спали, и она предлагает встретиться. Тот парень пишет, что она уехала, и зовет меня к себе, а я люблю вообще другого. Так теперь еще и ты меня хочешь, ну что за жизнь». «Не говори так», — взмолилась я, заранее понимая, что идея обречена на провал. И я не прогадала. Идея была провальной изначально, потому что даже если Полли и флиртовала со мной, то точно не собиралась прыгать ко мне в койку, когда я ее об этом попрошу. Знаете, в конечном итоге это признание было самым легким из всего того, что было в наших отношениях. Мне не хотелось врать ей, мне не хотелось врать себе, и прежде всего, я была честной в своих намерениях к ней — и она так же честно ответила мне о том, что рассчитывать ни на что не стоит. Вот так просто: «Наверное, это я виновата, что дала какую-то ложную надежду. У тебя это скоро пройдет». И я сидела по ту сторону экрана, истерически смеясь и стараясь не расплакаться из-за такой же честности. Помню, как в лет пятнадцать моя хорошая подруга на признание в том, что мне нравится девушка, сказала: «Так бывает, у тебя это через полгода пройдет». И вот, спустя несколько лет, вспоминая об этом, я жду, когда же это, наконец, пройдет. Как я и предполагала — на следующий день в университете Полли не появилась, и это было самым трусливым ее решением, которое она продолжала повторять из раза в раз, пока бегала от себя и собственных чувств. Мы много разговаривали предыдущей ночью, и она все пыталась докопаться до сути вещей, будто бы поняв, почему у меня появилось это желание, оно бы непременно пропало. Конечно, Полли была заботлива, она даже уточнила, не влюблена ли я в нее — что было бы чертовски тяжело для нас обеих — и заметно расслабилась, получив отрицательный ответ. Ей нравилось быть честной и открытой только тогда, когда ей было это выгодно, ведь не она сходит с ума по мне, не у нее бегут мурашки от одного лишь моего присутствия рядом. Но во всей этой ситуации было кое-что еще. Мой идиотский, совершенно нелогичный характер. «Когда тебе говорят „нет“, ты обычно отступаешь?», — спросила я Полли той ночью, пользуясь случаем. «Ну, да», — ответ казался ей очевидным, но я, сидя по ту сторону экрана, грустно усмехнулась. «А для меня „нет“ — это добиться своего. Будто бы меня берут на слабо». И знаете, сейчас бы я отступила. Сейчас бы для меня не было этого маниакального желания взять свое, потому как Полли — не вещь, а ее тело — не принадлежит мне, а мои желания не должны стоять выше ее. Но, забегая вперед, я хочу сказать, что никогда за всю эту историю не делала того, чего бы она не хотела. Я никогда не нарушала ее личных границ и, напротив, всегда была озадачена лишь ее комфортом. Полли нравилась мне, и я не могла допустить того, чтобы я вдруг перестала нравиться ей. Той ночью, когда мы все пытались обговорить, и Полли всеми правдами и неправдами пыталась убедить меня в том, что все пройдет, она обронила фразу, которая еще надолго засела в моей голове. «Понимаешь, можно хотеть и знать, что это точно никогда не случится, и быть спокойной. Ты можешь продолжать относиться к человеку с симпатией, но знать, что ничего не будет». Интересно, верила ли Полли в то, о чем говорила? Соблюдала ли все эти правила? Полли уверяла меня в том, что ничего не поменяется после моего признания, но уже следующие несколько дней я могла чувствовать, насколько отстраненной и испуганной она была. Она сама написала мне об этом, что боится, что будет держаться от меня подальше, но не от того, что ей будет некомфортно со мной, а для того, чтобы не ворошить мои чувства еще больше. Бежать друг от друга нам было некуда, и я, так или иначе, продолжила бы сталкиваться с Полли в общих классах, видеть ее затылок и слышать ее тихий голос. Я уверена, что вы снисходительно улыбаетесь и думаете: «Ну да, такое часто случается», но тогда мне казалось, будто бы я одна — такая бестолковая — на всю вселенную. И я не совру, сказав, что это была самая ужасная неделя в моей жизни, когда целую неделю мы с Полли не пересекались в классах. То не приходила она, то я оставалась дома, чувствуя, что просто не готова к этой встрече, и когда после всего случившегося я впервые увидела ее, то почувствовала, будто бы меня со всей силы ударили в грудную клетку. Она стояла в толпе наших одногруппниц и улыбалась мне так широко, что я буквально физически ощущала, как больно и неприятно вибрирует у меня под ребрами, и если раньше я улыбалась ей в ответ как последняя идиотка, то теперь не могла натянуть на себя даже фальшивую улыбку. Я просто стояла и смотрела на нее, совершенно не представляя, как докатилась до этого. Почему именно Полли? Почему она улыбалась мне так самодовольно и искренне? Почему, игнорируя своих подружек, одними губами прошептала мне: «Прекращай». Прекращай — эти глупости, эти надуманные желания. Вряд ли Полли верила тогда в то, насколько сильно сводила с ума мысль о том, что я могу касаться ее везде, где пожелаю. Однако стоило нам разойтись по домам, как я буквально тут же получила от нее сообщение: «Почему ты не улыбаешься?», и это вновь сдавило все мои внутренности. А затем это: «Ты сегодня мне снилась. Мы с тобой чем-то занимались…» Я не знала, клянусь, я не могла понять, почему Полли это всегда делала. Потом — регулярно, но она никак не способствовала тому, чтобы я перестала чувствовать все то, что чувствовала к ней. И от этого ее хотелось убить все сильнее, а лучше — остаться наедине там, откуда она не сможет сбежать. Все пошло не так. Все пошло не так с самого начала. Возможно, мне никогда не следовало писать Полли о своих чувствах, потому что почти неделю спустя она стала бесстыдно флиртовать со мной, и я совершенно не знаю, чего она хотела этим добиться. Единственное, что я знала наверняка — она меня заводит. Чертовски сильно заводит, и это сбивает с толку. «Ты провоцируешь меня на ерунду!», — возмущалась я. «Игривость в моей голове сказала: а на что еще я могу тебя провоцировать?», — поддразнивала она, и я больше не считала это невинной перепиской. «Ты провоцируешь меня на то, что в своем игривом настроении побуждаешь начать отвечать тебе!» «А ты начни…», — уверена, что она была на взводе не меньше, чем я, но Полли, очевидно, никогда бы в этом не призналась. Она всегда умудрялась давать заднюю, — «Блин, блин… Прости. Давай не будем продолжать? Мы заиграемся». И я злилась. Я чувствовала себя обманутой, я чувствовала, будто бы она дразнит меня, позволяет подойти ближе, но отталкивает в самый последний момент. И я всегда прощала Полли за это. И в этот первый раз, и во второй, и в десятый, и даже спустя много месяцев, потому что… Вероятно, стоило признать, я влюбилась в Полли. «Зачем ты это делаешь?» — однажды спросила я, и Полли, сидящая по ту сторону экрана, наверняка нахмурилась. «Потому что иногда я становлюсь черствой». Иногда мне казалось, что это действительно так, ведь разве мог действительно чувствующий что-то человек делать больно другому, заведомо зная, какой это окажет эффект. Разве могла Полли все так же смотреть мне в глаза в душной, залитой солнцем аудитории, а затем, как ни в чем не бывало, бесстыдно флиртовать со мной по ночам, из раза в раз делая вид, будто бы это ничего не значит. Но будь Полли по-настоящему черствой, плакала бы она над тем букетом цветов? Полли, хоть и ненавидела желтый цвет, но, заперевшись в маленькой рабочей каморке, рыдала явно не из-за этого. Это была вторая или третья неделя марта, когда это произошло. Это произошло не по какой-то великой причине, а потому, что мне так захотелось. Мне хотелось, чтобы Полли улыбнулась, когда моя подруга, притворившись курьером, передала ей небольшой букет каких-то желтых цветов, которые недурно пахли и не оставляли за собой противную пыльцу. Мне хотелось, чтобы Полли улыбалась своей самой очаровательной улыбкой на свете, но вместо этого вечером я получила сообщение: «Если это сделала ты, то мне будет очень грустно». Полли хотелось ударить. Врезать по ее идеальному лицу, влепить пощечину и толкнуть прямо в грудь. Временами я ненавидела Полли и ее эту — совершенно идиотскую — манеру быть святой девой Марией, когда дело касалось общения в университете, прикосновений, совместных прогулок, чувств, подарков… черт, да кучи всего! Знаете, иногда так бывает, что вы так сильно любите и ненавидите человека одновременно, что совершенно не можете понять, какое из чувств побеждает в итоге. Так и я: я любила и ненавидела Полли так сильно, что в тот самый вечер буквально раскраснелась от раздражения с ее реплики. Конечно, это было самодовольно — ожидать от нее банального «спасибо» или «не стоило этого делать», но я никак не ожидала того, что Полли заявит мне о том, будто бы ей будет грустно. «Я проплакала в кладовке весь обед. Зачем ты это сделала?» «Да что в этом такого?», — уже в открытую возмутилась я, не понимая, почему Полли буквально обвиняет меня. «Это неправильно. Так не должно быть, ты понимаешь?». Я злилась. Я чертовски злилась и понимала, потому что Полли, стоит признать, была права. Дело было не только в том, что Полли отказалась спать со мной, не только в том, что она ненавидела желтые цветы, и вся эта ситуация была, мягко говоря, странной. Нет, все не так. Ведь, даря Полли букет, я прекрасно понимала, что она никогда не подумает в первую очередь о том, что они от меня. Ведь у Полли есть любимый парень. Ведь у Полли есть от кого ждать эти чертовы желтые цветы, и в первую очередь она напишет ему. Что-нибудь глупое и счастливое, в духе: «Это ты прислал мне букет?» или «Эти цветы просто потрясающие», или что-то еще, и самое отвратительное последовало бы дальше, когда Полли поняла бы, что цветы совершенно не от него, а Он понял, что кто-то дарит цветы его любимой Полли. Я была отвратительной. Я была самой отвратительной подружкой для Полли, и мне это нравилось. Полли злилась на меня еще какое-то время, а спустя пару дней прислала фотографию с цветами, бережно стоящими в вазе на подоконнике, и почему-то именно в этот момент я поняла, как сильно люблю и одновременно ненавижу ее. Двумя месяцами позже Эмма написала мне: «Я понимаю Полли, почему она плакала из-за дурацких твоих цветов. Я бы тоже расплакалась на ее месте», и я, совершенно не понимая, как мы пришли к этой теме, тупо поинтересовалась: «Почему?». «Потому что до этого, как раз в тот период даже, она столько вложила в сохранение хоть каких-то отношений с придурком Алексом, или она, может, даже пыталась забыться с той парочкой, чтобы не думать о нём, но и в одном месте её никто не ждал, и в другом — к ней относились не так, как должны относиться к любимой девушке и уважаемому человеку. А тут просто так проявили знак внимания. Она пишет тебе и ждёт от тебя сообщений по самой элементарной причине. Я даже не сомневаюсь в этом ни на секунду. Ей просто одиноко, а ты заставляешь её чувствовать себя нужной, важной, необходимой, интересной». Но тогда для меня это не было так очевидно, как для Эммы, а весь март мы с Полли провели в абсолютно странных отношениях. Она то делала вид, будто бы вообще не знает меня, то шутила, подсаживаясь ближе и пытаясь привлечь к себе внимание. Знаете, думая об этом сейчас, и если бы я не знала всего того, что было дальше, я бы с уверенностью могла сделать вывод о том, что Полли нравилось мое внимание. Полли до усрачки льстило то, что я смотрела на нее преданным взглядом, что едва ли не пускала слюни, когда она склонялась передо мной, ища что-то в портфеле и позволяя разглядеть каемку черного классического лифчика. Я думаю, Полли прекрасно понимала, какое влияние оказывает на меня, и это ей нравилось. В конечном итоге я не выдерживала. Мы часто ругались, и я чувствовала себя обманутой, словно все наши переписки — обман, какое-то гребаное реалити-шоу, где нет никаких правил. Иногда мне хотелось послать все к черту и разговаривать с ней все классы напролет, но, вместо этого она смерила меня таким взглядом, что мне вновь нестерпимо хотелось ее ударить. — Одетт уже спрашивает про нас, — Полли казалась мне какой-то древнегреческой богиней, стоя против света в одной из наших аудиторий, пока мы ожидали оставшуюся часть группы. Одетт и Розали в то время отошли в кафе, а Полли, сославшись на то, что ей нужно доделать проект, осталась со мной наедине. Я помню, как дрожали мои колени, как в горле все скребло от ужасной паники — ведь мы практически никогда не оставались вдвоем, мы не гуляли и не пропускали классы, бродя вместо этого по музеям Марселя, и Полли, стоящая со мной наедине, казалась чем-то нереальным. Апрель был теплым и солнечным, как и лицо Полли, на секунду смягчившееся от моего замешательства. — Есть о чем? — нахмурилась я, неловко отводя взгляд от подрагивающих в улыбке уголков губ Полли. — Она говорит, что мы стали много общаться. Мне хотелось смеяться, и я правда усмехнулась, пиная под ногами валяющийся клочок бумаги. Это было смешно. Мы с Полли практически не разговаривали в университете, а тем более не обсуждали все то, что связывало нас ночами, что делало нас, возможно, куда ближе, чем Полли была с Одетт. Я понимаю, что Одетт могла ревновать, и скорее всего, так и было, ведь спустя несчастные несколько месяцев та смотрела на меня так, будто бы я совершила зверское преступление, в то время как я просто напоминала Полли о том, что буду ждать ее на выходе из кампуса. — Думаю, нам стоит сохранить наше общение в секрете. — А мы что, секретно встречаемся? Или есть что-то такое, что заставляет тебя стыдиться меня? — я закипала, я злилась на Полли, понимая, что прошло уже довольно много месяцев с того момента, как мы стали общаться, а в университете до сих пор делали вид, что нам так интересно обсуждать никому не известных иллюстраторов и проекты наших одногруппников. — Я чувствую ответственность, ты не понимаешь, — попыталась противостоять Полли, полагая, что я вновь качну головой, позволяя ей вводить новые и новые правила игры. — Ответственность? — взмахнула руками я, уже даже не думая о том, что в любую секунду в класс может войти кто-то из группы. — Где же твоя ответственность здесь, в университете, если ты даже со мной поздороваться не можешь? Не можешь со мной гулять, как с другими друзьями, и обсуждать все на свете… — Это моя психологическая травма. Полли не объясняла и, кажется, даже не хотела этого делать. Будто бы сказав: «Это моя психологическая травма», я тоже согласно качнула бы головой, позволяя ей заставлять вести меня так, как она этого хочет. — Знаешь что, Полли… — вздохнув полной грудью, я впервые за это время осмелилась взглянуть ей в глаза. — Мне кажется, что ты сама запуталась и не знаешь, что тебе делать, хотя между нами все осталось по-прежнему. И она спрятала свой взгляд, то ли боясь показаться слабой, то ли не желая слишком долго смотреть мне в глаза, а затем, заведя руки за спину, неловко пробормотала: — Может быть и так. Я, наверное, выдумала, что это проблема — то, что ты призналась мне. *** Некоторые вещи, если ты полюбил их однажды, навсегда становятся твоими. А если ты пытаешься их отпустить, они, сделав круг, снова возвращаются к тебе, они становятся частью тебя. Или убивают тебя. Сейчас, если посмотреть на количество обещаний Эмме, что я пошлю Полли к чертовой матери, можно сойти с ума. Я говорила об этом едва ли не ежедневно, когда Полли вновь удавалось одурачить меня — глупую, влюбленную девчонку — когда все мои слова извращались так, словно сумасшедшая — не Полли, а я. Будто бы я придумала эти негласные правила: не обсуждать ничего из наших разговоров наедине, не встречаться вне кампусов университета, не улыбаться друг другу слишком широко, чтобы кто-то из наших славных одногруппников — не дай Бог — не заподозрил что-то неладное между самой правильной девочкой курса и той, с которой случались одни проблемы. Конечно же, проблемой была я. Мы встретились уже в начале мае, и это была вторая наша встреча наедине вне стен университета. Первая произошла буквально через неделю после моего признания, когда Полли позволила себе сначала отдалиться, а затем бесстыдно флиртовать, словно упиваясь моей реакцией — вполне однозначной и возбужденной. Я была зла, и я была задета тем, что Полли, казавшаяся мне идеалом, вдруг так решила сыграть на моих чувствах. Следующим же днем она пропустила все классы и, засев в одной из кафешек в городе, призналась, что ей стыдно. Не знаю, было ли это правдой или вынужденной мерой для сохранения наших отношений, но я практически тут же собрала все свои карандаши, отставила мольберт к стене и, спросив адрес, выехала к Полли. Я помню, как сильно билось мое сердце от страха, что я не смогу вытащить из себя и слова, ведь в присутствии Полли и в отсутствии остальной части нашей группы — все было иначе. Не было глупого отсчета секунд, чтобы не пялиться друг на друга слишком долго, не было умеренного замалчивания всех тех тем, о которых хотелось говорить — она сидела напротив меня в своем очаровательном темном берете, похожая на коренную парижанку, и не могла скрыть своей улыбки. Сердце колотилось где-то в гортани, и я боялась, что все мое лицо совершенно красное от смущения и неловкости, но Полли начала говорить первой. И так мы провели вдвоем несколько часов, бродя по городу и обсуждая все на свете, как делали это и раньше — по ночам на фейсбуке. Май был гораздо теплее того еще прохладного начала марта, а наши отношения с Полли так и оставались какими-то неопределенными, даже несмотря на тот факт, что с каждым днем мы все больше узнавали друг друга. Она опоздала всего на несколько минут и виновато улыбнулась, когда я, нахмурив брови, кинула на нее свой взгляд. — Не злись, мне пришлось выйти на соседней станции, чтобы Одетт отвязалась от меня. Ну конечно, Одетт цеплялась к Полли, словно была ее лучшей подружкой. Я бы не удивилась, узнав, что когда они напивались в студенческом общежитии, то вполне себе могли вспоминать ту ситуацию со дня рождения Полли, глупо хихикая и флиртуя друг с другом. До нашей встречи Полли пообещала привезти мне подарок, почему-то уточняя, что надеется, что я приму его, но не стану воспринимать как нечто особенное, поскольку это частичная благодарность за зимнюю сессию и мою помощь. Полли любила придумывать причины и оправдания тому, что она делала. Именно поэтому свой флирт по отношению ко мне она оправдывала своим сучьим характером, а заинтересованность в Одетт — пьяными приключениями, а секс втроем — желанием чувствовать себя любимой. Не дожидаясь моего ответа, она уселась напротив меня, быстро доставая из рюкзака маленькую фиолетовую коробочку и протягивая ее мне. До жути сентиментально, практически стыдно признаваться в этом, но я до сих пор храню эту коробочку — депрессивно фиолетовую, как описала ее Полли — и даже сохранила дурацкую тонкую ленту, в которую она была обмотана. На мягком поролоне лежал маленький кулон, такой, какой бы обязательно понравился Полли, но между тем, понравился и мне. И дело было даже не в том, что украшение было подарено не из винтажного дешевого магазина «все по два евро», а из популярной сети ювелирки — дело совершенно не в этом — а в том, что Полли сделала это для меня. Подари мне Полли самую бесполезную вещь на свете — и я бы боготворила ее до конца своих дней. Я была тронута почти до слез, так что быстро отвернулась, делая вид, что мне действительно нужна ее помощь в том, чтобы застегнуть кулон. Кулон — это всегда удобно. Вот и сейчас — он болтается на моей шее спустя столько лет, и на моей шее висело столько украшений, что и не счесть, но подарок Полли — особенный. Полли для меня особенная. И на душе становится так горячо, так прекрасно-тесно в груди, когда я смотрю на ее подарок в зеркальном отражении, вспоминая ее прохладные пальцы, убирающие мои волосы в сторону. До конца учебного года мы больше не встречались вне стен университета, и я уже почти смирилась с этой участью — сидеть в углу кабинета, наблюдая за тем, как Полли оживленно ведет беседу с Розали и другими девочками. Эмма злилась на меня. Знаете, после всего случившегося, я уверена, что Эмма, в глубине души, ненавидит Полли за все то, что было тогда с нами. За то, что Полли так обходилась со мной, за то, что позволяла себе играться со мной и чувствовать себя самой важной фигурой в аудитории. Вот как-то незримо я ощутила это «люблю» к Полли вместо того привычного «хочу». Когда перед экзаменами у нас был небольшой перерыв в учебе, Полли вновь уезжала к парню, хотя клялась мне в том, что едет навестить семью, но в какой-то из дней просто сорвалась к нему. Не знаю, занимались ли они сексом втроем снова, но ревность и обида почему-то глушили меня, ведь ему — все равно, а я готова была умолять Полли быть моей. Быть моей хотя бы немного, чтобы навсегда запечатлеть ее в своей памяти. Теперь смешно думать об этом, ведь и без всего этого — Полли осталась самой яркой фигурой в моей жизни. Тогда, перед тем как она уезжала, мы вновь встретились в городе, бездумно бродя по полупустым улицам и разговаривая на совершенно безопасные темы. Полли жаловалась на сложность в экзаменах, а на мое искреннее желание помочь ей с проектами снисходительно выдыхала: «Это потому что я тебе нравлюсь». Знаете, мы на самом деле никогда не говорили об этом — я никогда не признавалась Полли в любви и никогда не говорила, что мое «хочу» вдруг оказалось гораздо интимней и душевней, чем я могла себе это представить. Но вряд ли Полли нужны были эти признания — она видела это в моих глазах и робких жестах: придержать дверь для нее, сказать о спутавшихся волосах, купить для нее рожок с мороженым. Я так и не смогла ничего ответить на ее справедливую реплику о том, что она мне нравится — сказать, что это не так, язык не поворачивался, а оправдываться совершенно не хотелось — но я настояла на том, чтобы помочь ей, ведь для меня этот предмет был практически скучным в его легкости, а у Полли были с этим проблемы. Но прежде чем это случилось, я — сама того не подозревая — отправила Полли к парню, и когда мы уже спешили на ее поезд, Полли вдруг схватила меня за руку. Клянусь Богом, это был один из самых запоминающихся и по-настоящему интимных моментов в наших отношениях. Вы, возможно, закатите глаза, ведь хватать кого-то за руку из-за большой толпы — это не интимно, это, скорее, меры предосторожности, чтобы не упустить друг друга из вида — хотя вряд ли я могла бы оторваться от затылка Полли. Но тогда, в ту самую секунду, когда теплая рука Полли схватила мою ладонь, я — поверить не могу, что я действительно испытывала это — ощутила, как низ моего живота скрутило буквально за долю секунды. Дело в том, что Полли никогда не позволяла касаться себя. Буквально. Н и к о г д а. За весь прошедший год я не могла касаться ее, даже если это было бы дружеское объятие или желание снять волос с ее пальто, или убрать прилипшую к щеке прядь — что угодно. Полли была абсолютно отстраненным в этом плане человеком, и я, как супертактильная личность, всегда испытывала из-за этого сильный стресс. Я чувствовала себя безумно неловко, когда мы встречались наедине и, будучи довольно близкими людьми, кивали друг другу головой вместо того, чтобы обняться. Я не знаю, просто тогда это делало мне больно, но я не придавала этому огромного значения, так как встреч с Полли было слишком мало, чтобы по-настоящему обижаться на это. К лету я точно знала, что Полли что-то испытывает ко мне, и это никак не укладывается в рамки обычной дружбы. Полли было слишком много в моей жизни, и в то же время — ее было слишком мало. Время от времени мы продолжали заигрывать друг с другом, словно это нормальная часть нашего общения, а порой она продолжала кидать на меня эти многозначные взгляды. Наверное, многие на моем месте были бы настойчивей, прямолинейней и агрессивней — если это слово вообще можно вписать в отношения — но я относилась к Полли, как к той самой розе из сказки «Красавица и Чудовище», я так боялась лишний раз сделать что-то не так, лишь бы это не доставляло ей дискомфорт. Конечно же, ни о каких интимных зажиманиях в классах речи даже не шло, а тем более о пьяных посиделках в баре, когда можно было бы воспользоваться ситуацией. Но, как я и обещала, я помогала Полли с ее проектом, и в один из дней мы договорились встретиться в университете, чтобы доделать все необходимое вместе. Классов уже не было, как, впрочем, и студентов — некоторые из них уже сдавали экзамены, а другие скапливались в библиотеке и отдельных кабинетах, в которых можно было спокойно готовиться. Мы остались с Полли вдвоем, разбирая ее проект и пытаясь понять, как можно его улучшить, и все бы было замечательно, если бы не накапливающееся напряжение, которое ощущалось каждый раз, когда Полли была так близка ко мне. Ее плечи почти касались моих, а рука иногда в шутку толкала мою ладонь, убирая ее с компьютерной мышки. Я чувствовала, как моя грудная клетка начала вздыматься все чаще и тяжелее, а где-то в животе все плыло от копящегося возбуждения. Почему-то хотелось пошутить про то, как я собираюсь расслабиться после нашей встречи — и Полли бы обязательно смеялась над этим. Мы часто обсуждали собственное удовлетворение и то, что нас заводит, и знаете, что во всей этой ситуации смущало меня больше всего? То, что Полли знала о том, как сильно меня заводит одна лишь мысль, что я могу положить ладонь на ее колено и сделать вид, будто бы ничего не происходит, и мы продолжили бы сидеть в кабинете, под страхом в любой момент быть раскрытыми любопытными студентами, заглянувшими в прозрачное стекло аудитории. Если положить руку на колено Полли — она не станет сопротивляться, но сделает вид, будто бы ей неприятно, а потом нервно заерзает и все же — придвинется ближе. Но, в конечном итоге Полли будет уверять в том, что во всем этом нет необходимости. Такая уж Полли. Моя рука так и не коснулась ее колена, как, впрочем, и Полли не сделала ничего того, что сподвигло бы меня действовать, но я не могла проигнорировать ее щеки, чуть залившиеся от смущения, когда мы в очередной раз пересеклись взглядами. Мы просидели в университете до позднего вечера и, проводив закат солнца, утомленные вышли из кампуса, чувствуя невероятную усталость и удовлетворение от проделанной работы. — Может, выпьем по пиву? — неожиданно предложила Полли, когда мы уже брели к автобусной остановке, собираясь по домам, и я почти остановилась, не ожидая такого предложения. Справедливости ради стоит заметить, что я приглашала Полли кучу раз: и в бары, и в кино, и в клубы, и на выставки, и просто пройтись по городу, но она всегда находила причины, чтобы не делать этого, и каково было мое удивление, когда она предложила это сама. Мы тут же нашли небольшой местный магазинчик, купив по банке пива, и направились в парк, который так удачно располагался прямо в десяти минутах от нашего кампуса. Не знаю, чего я так тогда разволновалась, но пиво я пила быстро и торопливо, будто бы не веря в происходящее. Мы лежали под огромным деревом и разговаривали о том, что будет дальше. Что будет дальше, когда мы закончим университет, куда пойдем, с кем будем общаться и какими людьми окружим себя. Мне нравилось болтать с Полли. Знаете, с ней всегда было интересно, и я никогда не ощущала себя неловко, не зная, что могла бы с ней обсудить. Я помню, как еще пару месяцев назад она сказала мне, что я могла бы быть ее лучшей подругой, но уже тогда мой желудок буквально сводило от совсем не дружеских чувств. Несмотря на зашедшее солнце, небо все еще оставалось светло-фиолетовым, и я с упоением наблюдала за тем, как над нами пролетают стаи птиц, а где-то неподалеку слышался детский смех. У нас с Полли было множество незначительных моментов, но каждый из них был все равно каким-то особенным для меня. И тот вечер был одним из самых романтичных вечеров, которые я провела с Полли. Она, окончательно расслабившись, внезапно опустила голову на мое плечо и долго молчала, пока я рассказывала свои невероятно скучные истории из жизни. Ее темные волосы спутанными волнами спадали мне на грудь, и вся Полли пахла каким-то миндалем, невероятно сладко, что я действительно не могла не романтизировать тот момент, и я даже почти протянула руку к ее ладони, чтобы осторожно коснуться ее маленькой родинки над пальцем, но тихий всхлип резко остановил меня, приводя в какое-то недоумение. Я уж было подумала, что мне просто показалось, но всхлип повторился, и я медленно отстранилась от Полли, пытаясь понять, что произошло. — Ты чего? — едва выдавила из себя я, пребывая в каком-то замешательстве и совершенно не умея успокаивать людей в такие моменты. Полли неловко стала вытирать слезы, не глядя на меня и стараясь не пролить оставшееся пиво. Мне вдруг стало так плохо из-за того, что самая невероятная девушка на свете плачет, а я понятия не имею, как нужно себя вести. Почти интуитивно я опустила руку на ее согнутую ногу, ища какой-то контакт, и Полли по-прежнему не отстранялась от меня. — Я не понимаю, почему ты здесь, — всхлипывая, призналась Полли, и я оторопела еще больше. — В каком смысле ты не понимаешь? — Ты просидела весь день со мной в университете, помогая мне. Зачем тебе все это нужно? Я и правда не знала, что ответить Полли. Казалось, ответ лежал на поверхности, но, видимо, Полли просто не хотела признавать тот очевидный факт, что кто-то готов идти на что-то ради нее. Что она — действительно дорога мне. И это было так глупо, но я все же нашла в себе смелость сказать об этом вслух: — Ты знаешь. — Нет. Скажи. Выбивала ли она из меня это признание? Я не знаю, но было похоже на то. — Потому что я обещала тебе помочь. Потому что я этого хотела. Я хотела тебе помочь, потому что ты нравишься мне, Полли. Может, пиво уже ударило мне в голову к тому моменту, а может, я не боялась этого сказать потому, что уже тогда знала, что Полли все равно не оставит меня. Потому что тогда, тем июнем, под тем деревом — Полли была моей, а я была ее. Она промолчала, и я почему-то восприняла это как какой-то сигнал к действию. Знаете, как в красивых мелодрамах: послезакатное небо, шум птиц, легкий летний ветерок, и мы — две влюбленные идиотки, пьющие пиво в городском парке. Я и сама не знаю, чем я руководствовалась, но смелости во мне было как никогда много, и я, оперевшись на руки, медленно склонилась к Полли, чувствуя, что мое сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Я просто хотела, чтобы она знала, что я люблю ее и не хочу видеть ее слез. Я просто хотела, чтобы Полли навсегда была моей, а я была ее… И в момент, когда мое лицо было уже непозволительно близко к ее лицу, она вдруг отвернулась, в самый последний момент, будто бы передумав, и подняв банку с пивом, сказала, что нам нужно идти. Сказать, что я была подавлена в тот момент — преуменьшить ситуацию в сотню тысяч раз. Я была разбита, я была уничтожена, я была практически унижена. Полли будто бы дала мне пощечину, а затем сделала вид, что данного эпизода вообще никогда не было в нашей жизни. До остановки мы плелись молча, поскольку я не решалась обсуждать произошедшее — только разок извинилась, но Полли и это оставила без внимания — а уже позднее, когда мы оказались дома, она вновь поблагодарила меня за помощь и вышла из сети. Спустя несколько дней мы с Полли поссорились после очередного безвкусного прощания на станции метро. Я готова была думать о том, что мы уже прошли ту стадию, когда прикосновения кажутся излишне интимными для незнакомых людей, и что для нас — обниматься на прощание или при встрече — могло бы стать чем-то привычным. Однако стоило мне в очередной раз потянуться к Полли с объятиями, как она тут же отстранилась, делая такое лицо, что нестерпимо захотелось ее ударить. «Я не люблю обниматься», — коротко сообщила она и ушла, заставив меня едва ли не плакать от бессилия. Я, в отличие от Полли, была крайне тактильным человеком, и глядя на то, что даже спустя больше полугода наших близких отношений она никак не шла на контакт, мне становилось не по себе. Ведь это было несправедливо — то, какие взгляды она кидала на меня в университете, то, о чем признавалась по ночам — и как хладнокровно отталкивала каждый раз, когда я пыталась коснуться ее в самом невинном жесте. Наверное, это случилось совершенно не так, как я того хотела. В день нашего последнего экзамена, после которого я вообще не представляла, что будет. Будем ли мы гулять как раньше, будем ли пить пиво под деревом, будем ли переписываться по ночам на фейсбуке? Это был тот самый предмет, по которому я помогала Полли, и тот самый предмет, который вела мисс Лоран, которую я терпеть не могла. В принципе, я могла бы догадаться, что что-то пойдет не так, но я была настолько уверена в своем проекте, что у меня не было ни минуты сомнений, что я выйду с наивысшим баллом. Кроме того, многие из группы считали мой проект одним из лучших и на протяжении всего времени не уставали повторять это. Но в тот день, по стечению каких-то обстоятельств, я не получила заветный балл, оставшись в среднечках. Мисс Лоран придиралась к таким мелочам, о которых бы никогда не заикнулась ни у одного другого студента, и я прекрасно понимала, что дело лишь в наших личных отношениях. Она не любила меня, а я не выносила ее. Раньше меня никогда не трогали подобные проблемы с учебой, но почему-то именно тот экзамен и его результат казался мне каким-то ножом в спину, и Полли, с ее заслуженной пятеркой, с сочувствием смотрела на меня. Не выдержав этого унижения и ощущая себя будто бы обманутой, я выбежала из аудитории, чувствуя, как слезы скапливаются в уголках глаз. Да-да, все это было похоже на дешевую мелодраму из подростковых сериалов, и именно так я ощущала себя, когда, закрывшись в одной из кабинок уборной, услышала, как Полли робко стучится ко мне. За мной не пошла Эмма или Розали, хотя, я уверена, они хотели утешить меня не меньше, и действие Полли было настолько очевидным и предсказуемым для меня, что я лишь сильнее закусила губу, стараясь не издавать ни звука. Умоляя Полли уйти, я действительно не хотела, чтобы она оставалась здесь, со мной — зареванной девчонкой. И Полли ушла. Я увидела ее уже у выхода с территории университета — рядом не было ни Одетт, ни Розали, и я, почему-то испытывая ужасную неловкость и стыд, все же догнала ее, молча пристраиваясь рядом. Тогда Полли впервые и обняла меня, повинуясь какому-то порыву и желая утешить меня. «Я чувствую, что это несправедливо», — сказала она, когда мы уже шли по Марселю, и Полли не желала поднимать на меня взгляд, вероятно, чувствуя себя неловко из-за того, что получила балл выше, чем я. «Даже если ты сделаешь самую отстойную работу из группы, тебе все равно поставят высокий балл», — усмехнулась я, надеясь, что Полли не обидится. Это было правдой. Все потому, что Полли — тихая студентка, правильная девочка, она лучше промолчит, чем влезет в спор. Полли — не я. У Полли по-определению не может быть таких проблем. Я не знаю, что случилось в тот момент, но Полли вдруг остановилась и, развернувшись ко мне с серьезным лицом, вдруг нежно схватила меня за руку. «Ты не должна думать об этом, Джинет», — мягко произнесла она, глядя прямо мне в глаза. — «Потому что это не имеет никакого значения. Все знают, что твой проект был идеальным». В тот день она больше не отпускала моей руки. Мы несколько часов гуляли по городу, и она ни на секунду не отстранялась от меня — даже когда мы делали заказ в ларьке с мороженым. Этот день был одним из тех многочисленных моментов, которые я запомнила. Ведь именно в тот день Полли так трепетно держала меня за руку в первый и последний раз. Лето в Марселе выдалось жарким и душным, а наше общение с Полли стало намного свободней. Университетские каникулы стали глотком свежего воздуха для нас обеих. Мы часто гуляли и проводили друг с другом все свободное время, стараясь не заикаться об отношениях. Полли ведь не дура — знала, что мои чувства к ней так и не прошли, хотя я всеми силами пыталась подавить их в себе. В конечном итоге нет ничего забавного в том, чтобы любить человека, который никогда не ответит тебе взаимностью — и мы обе это понимали. Я также понимала ту простую истину, что Полли была со мной, потому что Алекс — тот придурок, в которого она была влюблена — неожиданно уехал в Германию, и они не виделись уже несколько месяцев, а какое-то время назад он и вовсе сказал Полли, что, наверное, им не стоит общаться. Была ли я временным утешением для нее? Возможно. Может, и была, но Полли точно не искала во мне все то, что нашла в Алексе. Ведь Алекс — парень, с ним все проще, с ним не нужно копаться в своей голове и осмысливать причины влечения к человеку, к которому ты — по идее — совершенно не должен испытывать этого. Знаете, Полли любила заливать философские идеи о свободе мышления, о философии жизни и любви, но правда — чертова правда — заключалась в том, что Полли — трусиха. Моя милая, бедная Полли. И сейчас — крайне редко, но все же — я так злюсь на нее. Злюсь за то лето, за то, что она держала меня за руки, за ее дурацкие размышления о том, как мы могли бы вместе жить где-нибудь около центрального парка после того, как закончим университет. Вы можете себе это представить? Жить вместе — ей и мне? Я знала с самого начала, что идея совершенно идиотская, а Эмма и вовсе ненавидела Полли всей душой за все ее безразличные игры с моими чувствами, но когда Полли говорила мне: «Было бы здорово жить вместе рядом с парком, да?», я отвечала: «Это было бы очень круто, Полли». Я знала, что сама загоняю себя в могилу, знала, что Полли никогда не полюбит меня так, как я любила ее, я знала, что должна была все бросить, но… Когда вы оказываетесь в такой ситуации сами, вы же понимаете, что кишка-то тонка — бросить все это. И не уйти, не сбежать и ничего не сделать с тем, что Полли писала мне каждый вечер про съемную квартиру, нехватку секса и отрывочные мысли Фрейда. Мы обе не любили Фрейда, но охотно обсуждали это друг с другом. Я не любила страдать по тому, с кем никогда не буду, но охотно оставалась с Полли уже много месяцев. И я была ее, а она — моей. Полли была моей. Мы обе знали это. Мы обе чувствовали, что больше не можем обходиться друг без друга, и что наше общение, возможно, самое прекрасное, что случалось в нашей жизни. Ведь бывает же так, что рядом может находиться самый потрясающий человек, твоя родственная душа, а ты даже не знаешь об этом. Так было и с Полли, и я не готова была потерять свою родственную душу. Даже если она разобьет мне сердце снова и снова. Это был день перед моим отъездом домой до сентября. Стоял знойный июль, и люди все старательно прятались в кафе к обеду, поскольку духота была нереальная, а слипшиеся от пота волосы порядком раздражали. Мы с Полли договорились встретиться к вечеру, когда солнце чуть поумерит свой пыл, а я соберу необходимые вещи к отъезду. Весь день я думала о том, как проживу эти оставшиеся полтора месяца без Полли, как невыносимо сильно буду скучать по ее широкой, не скрывающей ничего, улыбке — совсем не похожей на ту, которой она одаривала меня в университете. Знаете, я, правда, старалась жить без Полли. Я пыталась хотя бы делать это. Я пыталась врать себе и притворяться в том, что все мои чувства к ней давно прошли, но стоило Полли игриво толкнуть меня плечом или рассказать об очередной сексуальной фантазии — как все возвращалось на круги своя. Чтобы вы понимали, за все время — еще с середины весны — я знакомилась с огромным количеством девушек, в которых пыталась найти какое-то успокоение. То, что смогло бы заменить эту острую нужду в Полли: в ее темном пронзительном взгляде, в ее понимающей усмешке, в ее тонких, невероятно хрупких руках. И чем больше я знакомилась, чем больше пыталась забыться, тем отчетливей понимала, что вру не только себе, но и всем тем девушкам, которые наивно улыбались мне и искали любви. Любви — которую я так отчаянно искала в Полли. И она давала мне ее. Она давала мне больше, чем кому-либо еще, но по-другому. Знаете, это было странно: видеть, что Полли неравнодушна ко мне, но каждый раз будто бы одергивает себя от того, чтобы не натворить глупостей. И я никогда не смела на нее давить. В тот день мы встретились еще до заката, бродя вдоль огромных фонтанов и разговаривая о неважных мелочах, и я чувствовала себя такой счастливой, что страшно подумать — какие же простые вещи могут заставлять тебя чувствовать себя подобным образом. А затем мы сидели на лавочке у фонтана и просто наблюдали за такими же счастливыми людьми, гуляющими в парке и выглядящими как боги в этом красивом оранжевом свете заходящего солнца. И этот день тоже — он тоже был, несомненно, одним из тех дней, которые я так нежно лелею в своих мыслях. На таких моментах играет красивая музыка и целуются люди, но мы в конечном итоге оказались на огромном колесе обозрения, что аж захватывало дух, и я никак не могла оторвать взгляда от красивого платья Полли, открывающего ее колени. «Хочешь сфоткаться?», — смеялась она, видя мое испуганное лицо, когда мы были на самой верхушке колеса. «Ты издеваешься?», — сжалась в комок я, чувствуя, как кружится моя голова. — «Не смей фотографировать меня в таком состоянии». И все, что я помню — это беззаботный, звонкий смех Полли. Тот момент, наполняющий меня такой любовью и нежностью к человеку, которого я до сих пор люблю ничуть не меньше, просто по-другому. И когда мы уже сошли вниз, Полли вдруг засуетилась, оставляя меня на скамейке неподалеку и приказывая ждать. Все, что ни говорила мне Полли — никогда не подвергалось сомнению или оспариванию. И я ждала ее, пока она не появилась с двумя глазированными в карамели яблоками, весело протягивая мне одно из них. — Я буду скучать по тебе до этого сентября, — призналась я, когда мы уже брели обратно домой. — Не знаю, как я смогу выжить эти полтора месяца. Полли не отвечала. Она шла, поджав губы и делая вид, будто бы так увлечена всем вокруг, кроме меня. Я догадывалась, что иногда Полли предпочитала молчать не потому, что не чувствовала это по отношению ко мне, а потому что боялась нарушить этот идеальный баланс между нами — что мы будто бы друзья без лишних подтекстов, и если она сделает хоть какое-то неверное движение с ее стороны, то все разрушится. Вот и тогда я видела, как она избегала пересечься взглядом со мной, хотя физически шла так близко, что наши плечи касались друг друга, и я спокойно могла бы взять ее за руку… Не знаю, готова ли была Полли к моей настойчивости, но, так и не услышав от нее ни слова, я продолжила: — Мне очень хорошо с тобой. Мне нравится с тобой общаться и гулять вот так вот, даже если ты всем видом показываешь мне свое безразличие. Потому что я знаю, что тебе тоже хорошо со мной, хоть ты и не решаешься озвучить это вслух. И вдруг пальцы Полли внезапно коснулись моих, провели по внутренней стороне ладони и затем осторожно переплелись с моими пальцами. На какую-то долю секунды я совсем замешкалась, не зная, как должна это воспринимать и могу ли теперь поцеловать ее с чистой совестью, но Полли, словно подслушивая все мои мысли, с теплой улыбкой обернулась ко мне, смотря этим всепонимающим взглядом и мягко выдыхая: — Давай просто оставим все как есть и не будем усложнять? Увы, в тот день я так и не поцеловала ее, а утром следующего дня уехала домой до конца августа, и почему-то все оставшееся лето мы так и не разговаривали с Полли.