Моя милая, бедная Полли

Полли смотрела на меня вкрадчиво: широко улыбаясь и чуть щурясь, даже не пытаясь сделать первый шаг навстречу. Всю поездку я думала об этом моменте. То, как она будет стоять, ожидая меня на платформе, то, как улыбнется мне. Будет ли она с ним? И от этих мыслей сводило живот, а сердце отчаянно рвалось наружу. Но вот, стоя перед ней, я чувствовала лишь шум в ушах и ровное биение сердца. Она выглядела бледнее, чем обычно, лицо заметно похудело, а волосы совсем отрасли. На меня смотрела взрослая, состоявшаяся девушка с мудрым, всепонимающим взглядом, и мне почему-то так чертовски не хотелось ее разочаровывать своим вечным ребячеством. Я сделала несколько робких шагов, и Полли тотчас двинулась мне навстречу, улыбаясь все шире и счастливей. Подумать только, Полли так сильно рада меня видеть! И когда мы уже оказались в непосредственной близости, а мое сердце все же пропустило удар, Полли внезапно накинулась на меня с объятиями, крепко обвивая мою шею и прижимаясь так непозволительно близко, что в моей голове — только на долю секунду — тут же всплыли непрошеные воспоминания о наших сумасшедших днях на выпускном курсе. Это было так интимно, так непривычно, так неправильно, и мне почему-то так захотелось сказать об этом, но Полли — моя милая, бедная Полли — вдруг коснулась губами под моим ухом, едва слышно, что почти и не уловить, шепча: «Я так скучала по тебе, Джи». Полли все еще скучала по мне. В глубине души я злилась. Конечно, я злилась на то, что мы обе не написали друг другу ни слова вплоть до конца августа. И только тогда, когда я уже вернусь в Марсель, Полли, будто бы невзначай, поинтересовалась о том, в городе ли я. Мы встретились за два дня до начала учебы в маленьком душном кафе, где нам принесли совершенно отвратительный чай, но какое это имеет значение, когда Полли смотрела на меня, улыбаясь. Знаете, как бывает — вот копишь ты свою обиду, злишься на человека, клятвенно обещаешь себе больше не вставать на эти же грабли, а он вот так беззастенчиво улыбается тебе, и ты прощаешь ему все. Я простила Полли абсолютно все, даже не успев выразить свое негодование. — Давно ты приехала? — спросила она, и волна раздражения поднялась где-то из желудка, оседая в горле, но стоило ей обернуться ко мне, приподнимая уголки губ, как я тут же успокоилась. — Пару дней назад. Было неловко. Чертовски неловко, поскольку я — полная идиотка — отчего-то думала, что все мои чувства к Полли заметно притупятся за то время, пока мы не виделись. Но вот — мы здесь. Она улыбается мне, и я так глупо осознаю тот простой факт, что начала любить ее лишь сильнее, чем могла себе представить. Мое сердце с волнением билось о грудную клетку, и я, честно признаться, не знала, что будет дальше. Поймите меня правильно, прошедшее лето было чудесным. И я не совру, сказав, что это лето было самым потрясающим в наших с Полли отношениях. Мы проводили друг с другом столько времени, о котором я не могла мечтать еще прошлой зимой или в начале весны. Полли была моей, и я знала — я, черт возьми, чувствовала — что я тоже принадлежала Полли. Нам было хорошо вместе. Полли говорила мне об этом даже спустя много месяцев, когда мы вспоминали наши вечерние прогулки в парке и колесо обозрения. Но все мои мысли с невыносимой болью разбивались о реальность: через два дня должна была начаться учеба, и я была уверена, что Полли вновь возобновит свою игру в неприступную девочку в стенах университета. Я так и сказала ей, почти перебивая ее рассказ о летних приключениях: — Я не хочу выходить на учебу. — Я тоже. Ты уже видела наше расписание? Это же полный кошмар… — с готовностью затараторила Полли, на что я лишь поджала губы, понимая, как глупо буду звучать. — Я не о том. Я не хочу выходить на учебу потому, что боюсь, что все будет как прежде. Ты не будешь со мной разговаривать и продолжишь делать вид, что мы не знакомы? Кажется, Полли действительно повеселила моя реплика, и она широко улыбнулась, небрежным движением толкая меня в плечо. — Да ладно тебе, мне кажется, все уже давно все поняли… «Все уже давно все поняли», — я смаковала эту мысль перед самым сном, вспоминая фотографию, которую Полли выложила на фейсбук. Так и не скажешь, что на колесе обозрения именно я — лица-то не видно — но, по правде говоря, все прекрасно знают о том, что подруг у Полли почти нет, а Одетт с Розали разъехались по домам. А, может, я накручивала. Может, накручивала все эти взгляды, когда мы объявились в университете и рассказывали друг другу о прошедшем лете, и то, как Одетт смотрела на меня… — Полли что, сделала каминг-аут? — прервала мои мысли Эмма, смеясь над тем, как Полли решилась подойти ко мне целых два раза за день и даже заговорить. Эмма выглядела похудевшей и искрящейся энергией, и, может, именно Эмма спасала меня от всех мыслей о Полли, которые продолжали тревожить меня день и ночь. Легко обо всем этом говорить вот так — будто бы это ничего не значило для меня и все было в порядке. Будто бы все было в порядке и летом, и осенью, когда мы вышли на учебу, но я просто хочу, чтобы вы знали — это были самые невыносимые месяцы в моей жизни. Каково это — пытаться дружить, строить эту иллюзию чудесных отношений, когда ты прекрасно осознаешь, что любишь. И Полли осознавала это тоже. За все это время мы никогда не переставали флиртовать, и даже все фразочки в духе: «Давай оставим все как есть», «Я очень ценю нашу дружбу» и прочая ересь, никак не влияла на то, что мы любили заигрывать друг с другом. Вот только в этом флирте всегда было отличие от того, как это делают действительно хорошие подруги, которые просто дурачатся, и мы — понимающие, что именно за этим скрывается. Я помню, как отчетливо почувствовала, будто бы мой живот наполнился горящей лавой, стоило нам с Полли снова дурачиться на классах и шутливо толкать друг друга. Знаете, это необъяснимое желание касаться друг друга, но преподносить это так, будто бы вы обе делаете это в шутку, будто бы это совершенно не имеет никакого значения. Мы толкали друг друга плечами и, дурачась, оставляли друг на друге следы от краски. В тот момент я совершенно не думала о том, что кто-то из группы может смотреть на нас с интересом и видеть в этом какой-то подвох. Не выдержав издевательств, Полли мягко, но требовательно, схватила меня за запястья, буквально выталкивая из аудитории. — Ты испачкала все мои руки, ты только посмотри, — притворно строго заявила она, заставляя меня лишь глупо смеяться. — Ты испортила мою работу, толкнув меня! — Ты вообще видела, что сама сделала с моей работой? — ахнула Полли, не выпуская моих рук и заставляя меня пятиться в уборную. — Ну, если бы ты прекратила со мной заигрывать… Мой желудок буквально скрутило в узел, когда Полли, толкнув ногой дверь, втянула нас в уборную, останавливаясь прямо посреди маленького помещения. Мы обе замолчали, глядя друг на друга и неожиданно переставая смеяться. Мое сердце грохотало так быстро, а низ живота невыносимо тянуло от непрошеного желания, что на какую-то долю секунды мне даже стало стыдно за себя. К моему удивлению, Полли даже не думала отступать, даже напротив — чуть сильнее сдавила мои запястья и глубоко вздохнула. Хотела ли я поцеловать Полли? Безумно. Хотела ли Полли, чтобы я ее поцеловала? Возможно. Даже думая о том, что это была совершенно идиотская идея, я сделала маленький шаг ей навстречу, и Полли чуть поджала наши руки, упираясь мне в грудь. И сейчас смешно и грустно от того, насколько символично это было между нами — даже когда мы были непозволительно близко, между нами всегда были ее руки. Мол, знай свой место. Но тогда она не отстранилась. Ее зрачки забегали, а рот чуть приоткрылся, и я почти застонала, не понимая, что именно происходит. Вряд ли в такие моменты вообще нужно объяснение. Я, совершенно не осознавая своих действий, медленно наклонилась к Полли, чувствуя, как моя кровь начинает разгоняться во всем теле, а Полли опустила свой взгляд на мои губы. И может… Может быть, это бы произошло, если бы не Розали, внезапно влетевшая в уборную и заставившая нас с Полли рвануть друг от друга со скоростью света. Произошедшее мы тоже никогда не обсуждали. Мы все так же продолжали прогуливать классы, посещая музеи и выставки современного искусства, мы начали вместе уходить с университета, прогуливаясь длинным путем до автобусной остановки и иногда заходя на чашечку чая в кафе. Нам нравилось проводить время вместе, но было чувство, что это никуда не вело. Мои друзья спрашивали у меня, что я собираюсь с этим делать, и я не знала ответа. Я хотела бы не чувствовать ничего к Полли и общаться с ней так, словно мы действительно лучшие подружки, но суровая реальность заключалась в том, что Полли — была тем самым человеком, которого я любила больше жизни. Я смотрела на нее, и мое сердце разрывалось от нежности и привязанности к той, что постоянно лишь отшучивалась. Полли была не только моей близкой подругой, моей любимой девушкой, но и моей родственной душой, и если упустить первые два варианта было простительно, то упустить последнее я никак не могла. В середине сентября Полли сказала мне о том, что Одетт безумно ревнует ее ко мне, а затем, будто бы нарочно, она прильнула ко мне совсем близко, будто бы давая разрешение целовать ее. — Как думаешь, она уже нафантазировала что-то себе? — провоцировала меня Полли, игриво вскидывая брови и заставляя меня краснеть от одних лишь воспоминаний о том, как она развлекалась с Одетт прошлой зимой. — Понятия не имею, — отстраненно ответила я, на что Полли лишь рассмеялась, подсаживаясь еще ближе. — Мне кажется, она просто не решается спросить у меня напрямую… — Спросить о чем? — я завороженно наблюдала за тем, как Полли поглаживает свое колено через рваную ткань джинс. И что-то — что-то совершенно животное и бесконтрольное — всколыхнулось во мне, когда Полли подняла на меня свой лукавый взгляд, игриво склоняя голову набок. — Спим ли мы с тобой. Не знаю отчего, но у меня в голове тут же всплыли все воспоминания о прошедшей весне о том, как я практически умоляла Полли сдаться и переспать со мной. Ведь переспи она со мной — не было бы всего этого, я бы не влюбилась в нее и не стала бы страдать, как последняя идиотка. Удивительно, но я вспоминаю ту осень, как начало конца. Когда все началось, казалось бы, налаживаться — это лишь было временным затишьем перед бурей. Мы с Полли проводили кучу времени вместе, все чаще садились вместе в классах и не стесняясь могли уходить из университета вместе. Помню, в прошлом году кто-то даже шутил над нами, что мы флиртуем как малые дети, а теперь на нас не обращали никакого внимания. Разве что Одетт. Одетт всегда смотрела на меня так, словно готова была убить в любую секунду. Помню, что это был конец недели. Полли собиралась уезжать домой по каким-то делам и снисходительно позволила мне проводить ее на вокзал. Самое смешное заключалось в том, что каждый раз, когда я думала о том, что меня отпустило, что я больше не люблю Полли и не буду по ней скучать — происходило ровно обратное. В тот день ничто не предвещало беды, и я неспешно возилась с учебой, ожидая назначенного часа, чтобы встретиться с Полли. Не помню, что конкретно я добивалась от нее, но помню, что написала ей на фейсбуке, получив в ответ ряд нечленораздельной речи. Чтобы вы понимали — Полли никогда не была такой. Да-да, Полли все еще была той самой правильной девочкой, которая не понимала всей этой странной манеры переписки, как мы это делали с Эммой. И видя то, в каком неадеквате находится Полли, я не нашла ничего разумней, чем позвонить ей. Голос ее был возбужденный и отрывистый, переполненный какой-то вселенской радостью, но она практически тут же повесила трубку, пообещав написать мне чуть позже. А через пять минут она рассказала мне о том, что в город вернулся Алекс и предлагает ей встретиться. Вот так и написала, прямо перед поездом, лишая меня всякого желания видеть ее. — Ну что ж, удачной прогулки, — ответила ей я, пребывая в такой ненависти к ней и самой себе, что впору было закрывать ноутбук, чтобы не натворить глупостей. Я ненавидела Полли всеми фибрами своей души. Я ненавидела Алекса. Ненавидела все то, что происходило со мной. Понимаете, это был словно резкий удар в живот, заставивший меня согнуться и увидеть свои ноги. Вот — я лежу, упавшая с небес, с валяющимися рядом розовыми очками. Я привыкла думать о том, что Полли моя, но реальность в виде Алекса лишь безразлично напомнила мне о том, почему все это время Полли была со мной. Потому что я не Алекс. Я лишь временная замена ему. Потому что когда Алекс вернется к ней спустя несколько месяцев тотального молчания, Полли все просит. Полли все бросит и будет визжать от радости, что он позвал ее гулять. И я чувствовала себя разбитой. Преданной. Ничтожной. Но Полли, моя милая, безумно влюбленная Полли, настаивала на встрече. Правда, даже сейчас я почти уверена в том, что она сделала это лишь потому, что у нас было критически мало времени на разговоры. Вряд ли бы она захотела провести с Алексом эти жалкие полчаса — ведь этого так недостаточно. Когда мы встретились, я почти молчала. Я и сама не знаю, почему согласилась приехать, понимая, что мое настроение окончательно испорчено. Мое сердце невыносимо сжималось, видя ее такой счастливой и влюбленной, и мне так хотелось ударить ее, так хотелось схватить за щеки и поцеловать… Я так сильно ненавидела Полли за то, что причиной ее счастья была не я. Она чувствовала себя виноватой, это было видно. Идя к поезду, она сама неловко взяла меня за руку, заставляя вопросительно вскинуть на нее взгляд. «Я не хочу, чтобы ты злилась», — умоляюще произнесла она, вероятно, все еще питая иллюзии по поводу того, какими замечательными подружками мы могли бы стать. А затем, прильнув ко мне, крепко обняла меня на прощание — то ли делая одолжение, то ли действительно желая этого. И все пошло не так. Я знала, что все наше общение с Полли лишь вопрос времени, но теперь, когда Алекс вернулся в Марсель, я была как на иголках. Каждый раз, когда Полли заглядывала в телефон или не отвечала мне по несколько часов, я рисовала в своем воображении картины о том, как она проводит время с Алексом. Как он целует ее на прощание, когда провожает до дома, как она краснеет от его комплиментов. Я не находила себе места и не знала, как должна делать вид, что мне все равно, хотя мое сердце едва ли не выпрыгивало из груди от одной лишь мысли о них. В один из дней мы вновь каким-то образом оказались наедине с Полли. Основная часть группы должна была прийти чуть позже, а те, кто уже пришел на классы — отошли на обеденный перерыв. Эмма болела, поэтому я решила пропустить обед и остаться в кабинете, чтобы успеть доделать проект. Полли подошла ко мне со спины, и я, сидя в наушниках, совершенно не слышала ее, пока ее руки не легли на мои плечи, заставляя вздрогнуть. — Ты меня напугала, — возмутилась я, с каким-то пугающим чувством осознавая, что в кабинете нет никого, кроме нас. — Извини, я звала тебя дважды, — не убирая рук, пробормотала Полли. — Выходит очень красиво. Она кивнула в сторону монитора, отвлекая мое внимание от нее, и стоило мне обернуться к экрану, как ее руки плавно сдвинулись к шее, чуть забираясь пальцами под тонкую ткань кофты. Мурашки тут же спустились к низу поясницы, но я даже не подала виду, будто бы что-то идет не так. — Мистер Вебер говорит, что это пошло. — Мистер Вебер застрял в средневековье, — голос Полли был мягким и обволакивающим меня, а ее пальцы медленно массировали мою кожу, рождая полусонное состояние. Мне нравилось, как она касалась меня. Мне нравилась ее близость. Мне нравилось, как дыхание Полли в какой-то момент чуть сбилось, и она, испуганно отдернув руки, тут же вернулась к своему месту, оставляя меня совершенно растерянной. Наши отношения были нездоровыми, а любовь — больной. Конечно, я подозревала об этом и раньше, но только сейчас, взглянув на это через остывшие чувства, я осознаю, насколько это было ненормально. Мы общались практически год, и мне казалось, что я знаю о Полли все. Что я знаю то, о чем никогда не догадывались ни Одетт, ни Розали, ни Алекс, и я любила это чувство преимущества. Я знала, что была особенной для Полли, а она была особенной для меня, но в тот вечер мне вдруг показалось, что я никогда не знала Полли по-настоящему. Я вновь злилась на что-то: то ли на то, что она стала уделять мне гораздо меньше внимания, то ли на то, что она постоянно ошивалась с Алексом, то ли черт его знает на что, и я не уверена, что послужило причиной ее сообщения, но Полли вдруг выдала мне целое признание: «Я решила поговорить с Алексом, потому что рядом с ним я чувствую себя извращенной и грязной, а он смотрит на меня так, будто бы я невинный цветок. Он и сам такой. И у меня каждый раз было чувство, что я ему вру, что не говорю о том, чем я занималась до него, о чем я думала и о чем фантазировала по ночам. Алекс хороший, и он должен был знать правду. Я в общем начала говорить об отношениях и сказала, что люди связаны разными способами: духовными, физическими, тем или другим, или вообще никакими. А еще я сказала, что была близка с девушкой, и что это тоже проблема из детства. Я смотрю на девушек… (и не могу подобрать слов, чтобы объяснить ему), и он мне помог: «Как мужчина». Да, как мужчина. Я действительно смотрю на девушек как мужчина, но мне не страшно от этого, потому что это уже настолько давно в моей жизни. Я до 17 лет представляла себя… У меня были фантазии только с участием девушки. Это, блин, мне тяжело говорить, но это так было и что мне теперь с этим делать? Но потом все изменилось, все перебилось, сбились все настройки, я забыла об этом, как о страшном сне, я думала, это все нормально было для подросткового возраста. А потом, когда я снова со всем этим столкнулась, я вдруг поняла, что это никуда от меня не делось. Я просто перестала об этом думать». Я совершенно не знала, что сказать. Я перечитывала это сообщение раз за разом, с какой-то одержимой жадностью вчитываясь в то, что Полли представляла себя исключительно с девушками, и не могла поверить в происходящее. В какой-то момент легкий смешок вырвался наружу, а через несколько секунд превратился в истерический смех, который я никак не могла контролировать. Насколько нелепо было безответно любить девушку, которая до этого думала только о девушках, но не позволяла себе перейти грань именно с тобой. Насколько нелепо. Глупо. Совершенно по-идиотски. И в тот момент в голове всколыхнулись все воспоминания из нашего прожитого года: и это ее смущение, когда я заметила тот недвусмысленный фильм у нее на странице, и ее кокетливые взгляды в мою сторону, и, может, Полли не хотела этих прикосновений между нами только потому, что боялась, как это будет на нее влиять. Я вспоминала, как хорошо нам было, когда мы катались на колесе обозрения, как она впервые обняла меня, как держала меня за руку и в ее взгляде была эта вселенская любовь, и то, как Полли ярко описывала нашу совместную жизнь в маленькой квартирке около парка, и то, как мы почти поцеловались тем вечером, сидя у дерева, и все это было так ярко, живо, так по-настоящему… Потому что Полли любила меня. Любила, но не позволяла себе чувствовать больше, чем необходимо, не позволяя себе лишних действий и слов, потому что в голове Полли — так не должно было быть. И я, перечитывая ее сообщение в миллионный раз, пытаясь придумать что-то в ответ, вдруг расплакалась. Моя милая… Моя милая, бедная Полли! Ничего больше не имело значения. Совершенно ничего. И я простила ее за Томаса и Алису, к которым она ездила и занималась сексом втроем, и я простила ее за Алекса, и за Одетт, и за себя я тоже простила. Полли просто не могла остановиться в этом бесконечном флирте и откровениях. Ведь больше не было другой Джинет, с которой можно было бы проговорить всю ночь, а потом делать вид, что этого не было, и все ваши тайны хранились в этих ночах. Не было другой Джинет, которая бы любила так сильно, безнадежно, не требуя ничего в ответ, с которой можно было быть собой, которой можно было признаваться в своих самых смелых фантазиях… В тот вечер Полли разбила мне сердце. Она наполнила его такой безысходностью и бескомпромиссной преданностью к девчонке, которая в этом даже не нуждалась, что тогда я окончательно поняла, что буду любить ее всегда. Спустя месяцы, годы, когда она бросит Алекса или проживет с ним всю жизнь, когда я буду засыпать с другими и искать в них то, что так отчаянно пыталась найти в Полли. «Знаешь, когда я начала с тобой общаться, я так боялась перейти границу. Я ловила себя на мысли, что флиртую с тобой в каких-то моментах, и я просто не могла остановиться». И мне так хотелось написать ей: «Я знаю, и ты была бессердечна ко мне». Мне хотелось написать, как сильно я ее любила, и как ужасно она ко мне отнеслась, позволяя приблизиться, но всегда держа нас на расстоянии вытянутой руки. Но тогда я написала что-то ободряющее, поддерживающее ее в этот нестабильный эмоциональный момент, а затем она вновь призналась мне в том, что ее до сих пор преследует мысль о том, что она хотела бы повторить этот опыт с девушкой. С той, которая не будет ввязываться в эмоции, а которую будет интересовать только ее тело. И мы вновь начали эту игру. И я так сильно ненавидела себя за эту слабость перед ней, ненавидела за то, что все мои друзья отговаривали меня от идеи предложить ей обычный секс без обязательств, прекрасно понимая, что все это будет являться ложью, поскольку я была с головой влюблена в Полли. Но это произошло. Это должно было произойти рано или поздно, когда Полли бы сдалась, а я — стала бы чуть более настойчивой. Она была как никогда кокетлива со мной на следующий день в университете, и я отвечала ей тем же, и я ощутила себя так, словно оказалась в прошлой зиме, когда все чувства и эмоции были натянуты подобно тетиве. Я просто чувствовала, меня с новой силой влекло к Полли, а ее — ко мне. И мне нравилось это чувство, когда наши колени ненастойчиво толкали друг друга, а руки скользили по чужой коже. Мое сердце билось тяжело и быстро, я едва дышала, когда Полли склонялась ко мне интимней положенного. Возможно, виной тому был наш прошедший разговор, а, возможно, ей просто нравилась моя реакция — вполне однозначная и слишком приятная ее самолюбию. Но прежде чем я успела сделать Полли недвусмысленное предложение, вечером одного из дней она скинула мне свою фотографию, коротко добавляя, что не может перестать думать о том, что я сказала о ее руках. Пальцы Полли были длинными и аккуратными, с короткими ногтями, которые она крайне редко красила в какой-нибудь темный лак. И было много пустой болтовни, пока я, наконец, не озвучила это: «Не хочешь заняться со мной сексом? Без всяких обязательств». И мое сердце остановилось, а пальцы начали быстро-быстро писать кучу всего Полли, начиная с того, что все это, конечно же, очень неожиданно, и я не требую от нее сиюминутного ответа, заканчивая тем, что я ни в коем случае не буду поджидать ее после случившегося у дома с цветами. У меня в голове было огромное количество всевозможных ответов Полли, и я была почти уверена, что идея обречена на провал, но в тот вечер первое, что ответила мне Полли спустя несколько минут: «Где ты хочешь это сделать?». Все остальное было как в тумане, но единственное, что я помню по своим ощущениям, дальнейшая неделя была самой эмоциональной за все наше время общения. В ту ночь мы многое обсудили: и то, как она думала обо мне еще до нашего общения, подозревая, что явно могла бы лежать со мной в одной плоскости, и о том, какую гостиницу мы могли бы снять для воплощения всех наших фантазий, и что Полли — совершенно не страшно, и она представляла это достаточно раз, чтобы смириться с тем, что все эти мысли — нормально. Стоит ли мне объяснять, как я чувствовала себя, когда Полли так откровенно писала мне о том, что представляла, что мы занимались с ней сексом, как я могла бы касаться ее и как бы мы вели себя после этого. Она писала, что со мной ей хорошо и комфортно, что ей совершенно не страшно, будто бы кто-то сможет манипулировать чем-либо после случившегося. Она старалась искать в этом плюсы и какие-то выгодные моменты, и самым удивительным было то, что наутро она не заявила мне в панике, будто бы это было ошибкой. Напротив, в классах она стала еще более тактильной и с нескрываемым интересом пялилась на мои шорты с чулками. Мне хватило доли секунды, чтобы низ моего живота скрутило в невероятном возбуждении, когда Полли — будто бы случайно — коснулась моего колена, делая вид, что увлечена тканью чулка, и мне так не хотелось, чтобы она отрывалась от меня, чтобы вновь возвращалась к работе. Я чувствовала, как в моем рту становится сухо, а щеки чуть заливает румянец, и взглянув на Полли, обнаружила, что глаза ее возбужденно блестят, а кокетливая улыбка украшает лицо. Мне до безумия захотелось быть совсем бесстыдной, чтобы именно тогда, в тот самый момент, приблизиться к ней, нагнуться к ее уху и признаться, как сильно я хочу ее. Как сводит меня с ума одна лишь мысль, чтобы видеть, как тянется вверх ее кофта, как тяжело вздымается и опускается ее живот, как она — вся такая невинная для других — отчаянно краснеет и закусывает губы, чтобы не издать ни звука. — Как думаешь, кто-нибудь уже напридумывал про нас всякого? — захихикала Полли, внезапно поддавшись ко мне, и вместо того, чтобы скользнуть ладонью выше, нехотя убрала ее. — Не знаю, что насчет других, но я — определенно. И она широко и кокетливо улыбнулась мне, явно замечая то, как дрожат мои руки. Я не давила на Полли, но дни медленно сменяли другие, а она так и не дала мне четкого ответа, однако каждая ночь превращалась для меня в мучение. Полли рассказывала мне о том, в каких снах я ей снюсь и насколько приятны мои прикосновения, она впервые за все время открыто говорила мне о том, что думала о нас с ней. И это было невыносимо — видеть ее ежедневно в университете, и даже не понимая, чем это может обернуться. В кампусе практически никого не осталось, поскольку наши классы перенесли под самый конец вечера, и ничтожная часть группы в полусонном состоянии стояла за мольбертами, пока мы с Полли бродили по последнему этажу в университете. Коридоры там были достаточно узкие и темные, и кроме нашей группы мы не видели никого, кто бы занимался в это время. Мне нравилась та атмосфера: то, как тусклые полоски света падали из нашей аудитории, а легкий гул был слышен даже в коридоре. Наша преподавательница часто любила включать какую-нибудь французскую музыку или что-то из джаза, и в вечернее время это вдохновляло особенно сильно. Полли шла совсем рядом, в очередной раз рассказывая об Алексе и их отношениях, и я, сама не зная почему, никак не могла вновь заикнуться о том, насколько неприятно мне слушать об этом. Я была в замешательстве, ведь ночами мы фантазировали о том, как самозабвенно мы могли бы заниматься сексом, но днем Полли только и делала, что говорила об Алексе. — Вы с ним уже трахались? — грубо спросила я, перебивая рассказ Полли о том, как в прошлые выходные она провела с ним где-то в баре. И Полли обернулась ко мне, сложив руки на груди и явно не понимая мое недовольство. — Это что сейчас такое? — спокойно выгнула бровь она, чуть улыбаясь. — Ревность? — Нет, спортивный интерес, — съязвила я, намереваясь идти дальше, но Полли вдруг обхватила мое запястье, не позволяя вот так уходить. — Ты всегда смешная, когда ревнуешь. — А ты думаешь, что в сложившейся ситуации я могла бы думать о чем-то другом? Полли улыбалась мне, мягко играя с кожей моей руки. Где-то под ребрами все дрожало, и в глубине души я чувствовала, что не найти момента лучше, чем этот — однако действовать без согласия Полли я не хотела. — Ты думаешь о том, как мы могли бы заниматься сексом? Клянусь богом, в тот момент, мне кажется, я покраснела до кончиков ушей, и вся моя решительность куда-то моментально пропала. Мы говорили о сексе почти постоянно, и эта была настолько свободная для нас тема, что она вряд ли смогла бы смутить меня, но тогда… Тогда Полли говорила о сексе со мной мне в лицо, и это было совершенно иначе. На языке крутилась лишь одна мысль о том, что если я не поцелую ее прямо сейчас, то умру. И Полли дразнила меня: она сама медленно опустила взгляд на мои губы, а затем сильнее сдавила мою руку, словно побуждая что-то предпринять. Я чувствовала себя словно в каком-то фильме, где в глубине моего сознания я не могла поверить, что это все происходит со мной. Это было неловко, но ужасно горячо. Я даже не знала, как буду смотреть ей потом в глаза, но Полли позволила мне сделать этот маленький шаг ближе к ней, а затем замереть в нерешительности прямо у ее губ. Я дрожала всем телом и не понимала: как мы здесь оказались? Как? Она — та самая Полли, которая похожа на прихожанку из католической церкви, которая самая правильная девочка на курсе. Почему именно она? Полли сделала шаг первой. И ощущения были такие, какие вы только могли встретить в литературе и кино — все это вместе взятое. Мне искренне хотелось умереть в этот момент, потому что такого тотального счастья я не чувствовала никогда. Ее губы были потрясающе мягкими, а сбитое дыхание сводило меня с ума. Словно в каком-то сне я прижалась к Полли ближе, чувствуя, как мы обе упираемся в стену. Она положила руки на мои щеки, продолжая медленно целовать и делая эти полувздохи, когда склоняла голову из одной стороны в другую. Совсем не отдавая себе отчет, я придавила Полли бедрами, нуждаясь в более тесном контакте и даже не думая о том, где мы находимся. Медленно, почти неловко, я скользнула руками по ее плечам, чтобы потом аккуратно коснуться ее груди и слышать, как вздох застревает где-то посреди ее горла. — Тише, остановись, — взмолилась она, когда мои руки уже начали задирать ее кофту. — Мы в университете. Я бы хотела с ней поспорить, не желая останавливаться на этом, но Полли была права, и мне пришлось отступить. Совсем раскрасневшаяся и неудовлетворенная, я сделала шаг назад, глядя в блестящие глаза напротив. Мое сердце так щемило от всех чувств, которые я испытывала к Полли, что любые признания, которыми я бы могла обсыпать ее тогда с головы до ног, звучали бы так нелепо и неправдоподобно. И мы в неловком молчании вернулись в аудиторию, почему-то не решаясь обсуждать произошедшее. Дальнейшая неделя была похожа на ад. Полли не прекращала попыток дразнить меня, но так и не давала внятный ответ на мое предложение. Я любила Полли. Правда, любила. Возможно, любила так сильно, что сознательно пошла на эту ложь, обещая не впутывать собственные чувства в ничего не значащий перепихон, но чем больше проходило времени, тем очевидней становилось то, что задумала Полли. Ей нравился этот флирт, нравилось чувствовать себя желанной, но она никогда не переходила эту черту. И в один из вечеров я просто не выдержала, как бы не выдержал и любой другой человек. Она вновь шутила и кокетничала со мной, заставляя заканчивать вечер в одной и той же позе с разведенными коленями — вряд ли она об этом не догадывалась. Я была зла и возбуждена, испытывая такое сильное влечение к Полли, о котором говорить было просто неприлично. «Я хочу, чтобы ты перестала. Я хочу, чтобы ты посмотрела на происходящее со стороны, Полли, и если ты пытаешься играться с моими чувствами, заранее зная исход того, что мы делаем — пожалуйста, не делай мне больно. Потому что я живой человек, и я дорожу нашими отношениями, и я просто не хочу, чтобы ты делала это нарочно», — уязвимо искренне призналась я. И Полли испугалась. В тот вечер я чувствовала ее страх даже через экран. Такой настоящий, эмоциональный, такой правильный — что не соврать о том, будто бы ей действительно плевать, делает ли она мне больно. «Прости», — необходимое, поспешное. — «Прости, мое игривое настроение даже пропало. Наверное, я сразу откажусь… Я в принципе знала об этом и заранее, но просто обдумывала. Наверное, я не смогу оставить это в одном дне и сделать вид, будто бы ничего не произошло». Конечно, она знала. Глупо было делать вид, что всю неделю она действительно разрывалась. Ее настроение было вполне очевидным, как и ее действия. Мы не говорили о нашем поцелуе, но после ее слов мне вообще хотелось стереть этот момент из памяти. «Ты считаешь это честным? То, что ты молчала об этом целую неделю? Ты заставила меня хотеть тебя, а потом сказала, что в принципе знала ответ», — еще никогда я не была с ней так откровенна, но обида и злость рвались наружу, лишая меня всяких мыслей. «Твою мать, Джи! А я тебя, что ли, нет? Но мысли в голове меня остановили, и я не хотела все так встряхивать внутри себя». В тот момент мой желудок буквально перевернулся внутри, а кровь быстро прилила к лицу, делая меня совсем красной. Полли никогда в жизни даже не намекала мне о своей симпатии, она никогда в жизни мне не писала ничего подобного, и теперь я тупо смотрела в экран, пытаясь понять, происходит ли это на самом деле. Полли хотела меня. Полли хотела переспать со мной. Я могла бы смеяться, но этот нервный смешок застрял где-то в груди, мешая продохнуть. Полли действительно сказала мне об этом. Но все, что крутилось вокруг всей этой истории, которую я рассказываю вам — страх. Гребаный страх Полли стал причиной всего, где мы сейчас находимся. Сейчас, спустя столько лет, когда она тоскливо признается мне по ночам, что скучает по нашим беззаботным дням, потому что именно в те дни Полли все равно была моей, а я была ее. Мы больше не обсуждали тот случай, как и наш поцелуй, спонтанно случившийся в университете. Я в миллионный раз обещала себе перестать идти на поводу у провокаций, но Полли все еще пыталась быть для меня хорошей подругой. Нет, она правда пыталась, и тогда я была чертовски удивлена ее настойчивости и степени заботы, когда я просто срывалась на нее. С каждой неделей мы все реже встречались, и она все больше времени проводила с Алексом. Глупо было надеяться на то, что они дружат так, как мы дружили с Полли, и я ревновала. Я так сильно ревновала, что каждый раз, когда Полли задерживалась в сети до глубокой ночи или не отвечала мне хотя бы пару часов, я придумывала себе отвратительные сцены, где она была с Алексом. Я так сильно и эгоистично любила ее, что не могла даже допустить и мысли о том, что она может быть с кем-то еще. Все медленно рушилось. Несмотря на то, что мы стабильно общались, мы обе понимали, что все изменилось. Полли даже писала мне как-то об этом, впервые заявляя, что она скучает по нашему прежнему общению, когда все было легко. Разве когда-то было? Виной тому не был ее отказ переспать со мной, но это было крайней надеждой на то, что Полли когда-нибудь будет со мной. Прошел почти целый год, а я все равно предпочитала тешить себя надеждами, что когда-нибудь она выберет меня. Не Одетт, не Алекса, не Томаса или Алису, а меня! Разве так многого я хотела? Наши встречи откладывались каждую неделю, и в какой-то момент я просто поняла, что взамен меня — Полли предпочитает встречи с Алексом. Глупо было на это злиться, ведь она была влюблена по уши, и я не могла винить ее за это. Мы договаривались десятки раз о совместных прогулках и походах в музеи, Полли даже согласилась заглянуть со мной в гей-клуб, но все это откладывалось, поскольку Полли без труда находила причины, чтобы этого не произошло. Она все реже появлялась в университете, и я понимала, насколько смешным было мое желание привлечь к себе внимание. Мы часто ссорились, и я начала все чаще срываться на Полли из-за Алекса, но в конечном итоге, когда я окончательно устала от этой эмоциональной мясорубки, я просто уехала на неделю в Париж, мечтая проветрить голову. Отдых от Полли был необходим. Я старалась загрузить себя чем угодно, только не мыслями о ней, но Полли продолжала мне написывать, докладывая о том, что Эмма слишком шумно ведет себя в классах, а мисс Лоран вновь недовольна группой. Полли писала мне о многом, и только когда в один из вечеров она призналась мне, что скучает, я вдруг поняла — Полли совсем перестала писать о своих чувствах. Вероятно, все ее тело и мысли состояли лишь из Алекса, поэтому она давно не писала мне ничего личного, и все наше выяснение чувств упиралось лишь в ее парня. Это было невыносимо. Вернувшись в город, я пообещала себе быть как можно холодней с Полли, и на удивление, это сработало. Она буквально окружала меня своей заботой и любовью — не такой, как мне хотелось бы, но все же — Полли с утра до ночи писала мне те вещи, которые я говорила ей на протяжении всех этих месяцев. Она писала, как скучала по мне, как рада, что я вернулась, а после университета сама хватала меня под руку, не желая отпускать. И мое сердце разрывалось от любви к ней и от осознания, что мы никогда не будем вместе. Не сосчитать количество раз, когда я винила себя в том, что не прекратила общаться с Полли, как только она отказала мне впервые. Делая больно ей, я говорила об этом напрямую, что вполне могла бы жить сейчас счастливо — без нее. Но Полли не сдавалась. За окном был уже конец осени, когда она вновь решила вспомнить о моем предложении. — Думала опять над твоим предложением, — написала она, и мое сердце, само того не желая, заколотилось так быстро, как в тот раз, когда она впервые схватила меня за руку в толпе. — И что надумала? — мне не хотелось казаться заинтересованной, я отвечала сухо и безэмоционально. — Не знаю, просто хочу или нет. — Ты же сказала, что уже решила и заранее знала ответ? — Да все равно сильного запрета нет. Мне хотелось ударить ее. Хотелось так сильно, что я едва устояла, чтобы не написать ей об этом. В этом была вся Полли. Всегда. Сегодня ей хотелось одного, а завтра другого, и должна ли я была думать о том, что все это время она гуляла с Алексом и, вроде как, была с ним в отношениях? Как выяснилось позже, к этому времени она уже успела согласиться на то, чтобы вновь приехать к Томасу, но зачем идти на такие жертвы, когда рядом есть я — всепрощающая, влюбленная идиотка. Я часто думаю над тем, когда именно я ощутила тотальную обреченность? Не то чтобы я действительно рассчитывала на то, что мы с Полли станем отличной парой и родим двоих детишек, но надежда — такая тихая и мазохичная — все же таилась в душе, а после признания Полли о ее фантазиях с девушками и вовсе разгорелась с новой силой. Однако чем ближе становилось преддверие Рождества, тем очевидней оказывалось все положение дел. У нас с Полли странные отношения, и я не уверена, что могла бы правильно описать их. Мы всегда говорили о какой-то ерунде без лишних подтекстов, но стоило кому-то из нас чуть было начать флиртовать, как это выливалось в длинную волокиту бесконечных прелюдий. Я помню, как в какой-то из декабрьских дней мы, прогуливая классы по иллюстрации, заглянули на одну из выставок. В залах на стены проецировались короткие фильмы о художниках, и гости могли откинуться на пуфики, наблюдая за этими историями. Полли лежала рядом со мной, и мы ютились на небольшой подушке вдвоем, нагнетая еще больше интимную обстановку. Ее колено игриво покачивалось из стороны в сторону, нарочно пиная меня, и я слышала, как Полли кокетливо смеется прямо над моим ухом. Не зная, куда себя деть, я не обращала никакого внимания на эту выходку, пока действия Полли не стали более настойчивыми, из-за чего мне пришлось качнуть коленкой в ответ. Воспользовавшись именно этим моментом, я даже не уследила, как чужая нога тут же перекинулась через мою, так, что мое колено вмиг оказалось зажатым между коленями Полли. — Сколько тебе лет? — фыркнула я, стараясь не выдавать своей несколько возбужденной реакции на происходящее. — Тебе что, не интересно? — Ты гораздо интересней, — заулыбалась она, находясь ко мне так близко, что, поверни я голову, и мы точно столкнемся носами. — Удивительно это слышать от тебя. — Это еще почему? — выпрямив колени, но все еще не отпуская меня, наши ноги оказались запутанными, и Полли почти наваливалась на меня. — Ну, ведь это ты не хотела, чтобы мы общались в универе. Видимо, тебе было гораздо интересней с другими… — Не говори ерунды, Джинет, — подползая ко мне еще ближе, мне даже показалось, что она легко коснулась моего уха, так что мое тело моментально напряглось. — Мне нравилось, что никто не знал о нас, это было так… — Интимно? — подсказала я, смеясь и пытаясь взять себя в руки. И Полли засмеялась со мной в ответ, отворачивая лицо так, что для других бы казалось, будто она повернута фактически лицом в подушку, но на самом деле, теперь ее нос упирался точно в шею. Она глубоко втянула воздух носом, а затем сделала короткое движение вверх, скользя по моей коже. Не знаю, о чем я тогда думала — и думала ли вообще — но я словно забыла все слова, когда-либо существующие. Я просто лежала и пялилась в потолок, где также проецировались фильмы, пока Полли вытворяла все то, от чего у меня краснели кончики ушей. Но в конечном итоге — это совершенно не имело никакого значения, поскольку Полли никогда не металась между мной и Алексом. Уже в середины зимы, когда мы возвращались с какой-то ярмарки, она продолжала говорить мне о своем парне. Она говорила, и говорила, и говорила, и я просто так хотела, чтобы Полли замолчала. Я просто хотела, чтобы Полли никогда не рассказывала мне о нем, никогда. Но кажется, будто бы Полли совершенно не понимала моих намеков о нежелании обсуждать эти темы, и пока я не вспылила, вываливая на нее эту гору негодования, она не могла заткнуться. Конечно, Полли обиделась, и всю оставшуюся дорогу домой мы больше не говорили. Мы не разговаривали несколько дней, а после этого она выдала мне что-то о том, что я несправедлива, и это ее личная жизнь, и она хочет ею делиться. Впрочем, я совершенно не желала знать об этой части ее жизни. С тех пор Полли не упоминала имя Алекса вообще. Она перестала делиться всем тем, что связано с ним, и мне казалось, что это намного лучше, чем делать себе больно из раза в раз, когда она произносит его имя. Но я все равно злилась. Я продолжала злиться на себя и собственную слабость за то, что не могу отлипнуть от Полли, ставшей мне не просто хорошей подругой, но и родственной душой. Полли и правда была единственной, с кем мне было так хорошо и комфортно, она была единственной, кто поддерживал меня в самых безысходных ситуациях и кто всегда верил в меня. И сейчас, если бы не Полли — не было бы меня, такой, какая я есть. Полли любила меня такой ревнивой и заносчивой, такой грубой и временами черствой, Полли любила меня за то, что у меня так и не хватило смелости оставить ее. Каждый раз я думаю о том, что бы произошло, если бы Полли хоть раз перестала слишком много думать и позволила себе пойти на поводу своих желаний. Были бы вместе и сколько бы продлилось это безумие? Ведь сейчас глупо отрицать — нас влекло друг к другу, мы заботились друг о друге, и мы раз за разом прощали друг друга. Однако все шло совсем не по моему плану. Полли и правда перестала говорить об Алексе, видимо, она настолько решила абстрагировать меня от этой части ее жизни, что начала врать. Об этом я узнала, конечно же, не сразу. Мы с горем пополам сдали сессию, и вторую часть зимы Полли практически не появлялась в университете. Она писала мне об апатии и нежелании что-либо делать, а затем ее апатия начала прогрессировать из-за того, что она просто привыкла не появляться в классах. Наши встречи стали такими же редкими, и без огромной инициативы от Полли она словно снисходила до меня. Не знаю, почему, но в голове каким-то особо жестоким клеймом отпечаталась одна ее фраза, которую Полли вскользь упомянула еще осенью, уставшая от моей бесконечной ревности. «Когда начинаются мальчики — заканчиваются девочки». Вот так, казалось бы, просто она объяснила свою нехватку времени для меня. Но речь шла не только обо мне, не только о подругах в целом, а о том, что парень для Полли служил словно спасательным кругом от мыслей о девушках. Это было с Полли всегда. Даже когда мы ездили вместе в метро или гуляли по торговому центру, я видела — я могла бы притвориться, что никогда не замечала этого — как она смотрит на девушек. Полли всегда была такой, но ее нежелание признавать это как норму, как что-то само собой разумеющееся, сводило ее с ума. Для нее проще было притворяться, что это лишь период в ее жизни, временный соблазн и нечто нерациональное. Ведь так нельзя: что она скажет маме, как отреагируют друзья, да и как при таком амплуа правильной девочки можно желать другую — совершенно неправильную — девочку? От этого слишком много проблем, а проблемы Полли терпеть не могла. И знаете, что было самым мерзким во всех тех месяцах? То, что я наивно полагала, будто бы мы с Полли действительно хорошие подруги и доверяем друг другу все. Недоговаривать что-то — это не ложь, но Полли лгала мне в лицо, и когда я узнала правду, я совершенно не знала, как теперь должна вести себя с ней. Однако прежде чем вся ложь всплыла наружу, я продолжала гулять с ней, ходить в кино и по выставкам, я приезжала к ней на работу с подарками и еще шире улыбалась от ее улыбки, и мне казалось — вот оно, счастье. А вечером она забывала обо мне как о страшном сне, потому что когда начинаются мальчики — заканчиваются девочки. Но я не врала себе. Чувства к Полли не проходили, они лишь притуплялись на время, пока та не выкидывала какую-то очередную фразочку, и ощущение в груди было похоже на то, словно кто-то вновь пытался подбросить упавшие хлопья конфетти. Иногда я так и заявляла Полли, что мечтаю поскорее окончить университет, и она явно догадывалась, что это было связано лишь с тем, что я больше не буду ежедневно видеть ее лица. Может, в любой другой ситуации я бы просто бежала куда подальше, но учеба связывала нас с Полли, и все, что я могла сделать в данной ситуации — просто ждать. Конечно, Полли было жаль слышать об этом, поскольку она понимала, что несмотря на все наши старания — я так и продолжаю ее любить. Мы уже вовсю готовились к сдаче нашей дипломной работы, когда в один из дней, возвращаясь домой вместе с Розали, Эммой и Полли, она вдруг пошутила о том, что Полли практически перестала появляться дома. И я, внезапно остолбенев, наигранно усмехнулась ей: — Она уже ночует на своей работе? — мой взгляд мельком устремился на Полли, которая казалась мне невозмутимой. Мне не хотелось выдавать, насколько мы были близки с Полли, но, кажется, Розали знала о ней гораздо больше меня. — Если бы, — Розали смущенно захихикала и обернулась к подруге. — Она ночует у парня, практически переехала к нему. — Понятно, — не зная, что сказать, я едва смогла подавить ком, внезапно образовавшийся в горле. Все это время Полли жаловалась мне на то, как сильно она устает на работе — именно по этой причине она пропадала уже рано вечером и часто не появлялась в университете, и честно говоря, у меня даже не было ни единой мысли о том, что она врет. Сколько я знала Полли, она всегда говорила мне, что работа изматывает ее, так что ее причины внезапного молчания казались мне вполне закономерными. Сказать, что это было неловко — преуменьшить ситуацию. Даже Эмма почувствовала это напряжение, мельком поглядывая на меня и пытаясь предугадать мое поведение. И самым паршивым было то, что мы с Полли собирались прогуляться после классов, но сейчас, глядя на то, как невозмутимо идет рядом с Розали, даже не пытаясь взглянуть на меня, меня будто бы окатили ледяной водой. — Ты знаешь, я поеду домой, — не объясняя ничего, заявила я, стоило нам разойтись с Эммой и Розали. — Почему? — искренне недоумевала Полли, отчего мне так захотелось ударить ее. — Ты прекрасно знаешь причину, Полли, заканчивай этот цирк! Ты врала мне все эти месяцы, а теперь чем-то удивлена? Но она не разделяла мое настроение, и лишь возбужденно развела руками. — Ты же сама просила не говорить о нем? — Поэтому ты сказала, что работаешь несколько дней подряд, а сама поехала с ним в Страсбург? — обиженно воскликнула я, впервые за это время заставая Полли удивленной. — Да, Одри сказала мне об этом, пока мы ехали домой. Первая ложь Полли всплыла еще за неделю до этого, когда мы с Одри возвращались вместе домой. Одри знала, что я достаточно близка с Полли, может, именно поэтому спросила, как долго она собирается сидеть дома, но услышав мой ответ, что та много работает, вопросительно вскинула брови. Задумчиво нахмурившись, Одри нелепо дернула плечом, сообщая мне о том, что еще недавно она ездила со своим парнем в Страсбург. Тогда я не подала вида, но, отвернувшись к окну, старательно сдерживала подступающие от обиды слезы, поскольку вся ситуация казалась мне каким-то ударом в спину. Хотя на что я рассчитывала? Прошло уже больше года с тех пор, как Полли была без памяти влюблена в Алекса, и это не могло оставаться на одном месте. — И что теперь, ты злишься на меня? Полли казалась задетой, но я больше старалась не обращать на это внимание, поскольку я постоянно делала все возможное, чтобы та вдруг не обиделась на меня за какую-нибудь мелочь. Запихнув руки поглубже в карманы, я, не глядя на нее, уверенно шла в сторону метро. — Я поеду домой. У меня нет желания сейчас гулять, извини. Впрочем, наша ссора не продлилась долго, и уже к вечеру мы бурно выясняли отношения, снова не приходя ни к чему хорошему. Полли четко дала мне понять, что Алекс — часть ее жизни, что она его любит и дорожит им, и я тоже… Я тоже часть ее жизни, но она не хочет, чтобы мы ругались из-за таких вещей, поэтому я вольна выбрать сама: либо смириться с этим, либо уйти, и последнего она, конечно же, не хотела. Знаете, той весной вообще было такое ощущение, что все рушится. Как будто ты знаешь, что всему подходит логическое завершение, и ты ничего не можешь с этим поделать. Я гуляла вдоль набережной одна, вспоминая, как прошлым летом Полли активно фантазировала о том, как мы могли бы жизнь здесь неподалеку и делить одну квартиру на двоих. Мы мечтали о красивой жизни, о свободных буднях и независимой работе, даже в шутку спорили о том, заведем ли мы собаку или кота. Но теперь я шла по тем же местам совершенно одна, осознавая ту простую мысль, что как только закончится университет, мы больше не будем связаны одной аудиторией, и мне больше не придется слушать все эти истории про Алекса или тупые шутки про замужество наших одногруппниц. Конечно, не было невыносимо грустно, но в то же время я буквально с нетерпением ожидала этого момента, чтобы вздохнуть свободно полной грудью и оставить эту историю из разряда университетских приключений. Обычно я быстро теряла интерес к девушкам, которые не были заинтересованы во мне взаимно, но Полли действительно была другой. Знаете, как пишут в книгах или показывают в фильмах — она была особенной, не такой как все, хотя, если задуматься, то в Полли по-настоящему не было ничего такого, что я могла бы не найти в других людях. Полли просто была Полли, и этого было достаточно для меня. Помню, как в день моего рождения мы сидели в небольшом баре, и я так сильно старалась не опьянеть, чтобы не сделать ничего лишнего, в то время как Полли довольно улыбалась мне, позволяя сидеть гораздо ближе положенного. Мы вновь говорили о какой-то ерунде, пока наш разговор плавно не перешел в какие-то семейные размышления, заставляя мой желудок сжаться от неприязни. — Ты думаешь строить с ним семью? — стараясь выглядеть невозмутимо, спросила я. — Я думаю, да. Мне бы хотелось замуж. Полли не смотрела на меня, в то время как я не могла отвести от нее взгляда, чувствуя себя почти преданной. Полли была не обязана мне ничем, но я никак не могла отделаться от мысли, что все происходящее — неправильно. И то, что она говорит мне о желании создать семью с Алексом в мой день рождения — самое дикое, что могло было случиться в этот день. Почему именно сегодня? Мы почти больше не пересекались в университете, поскольку все были заняты дипломной работой и подготовкой к выпуску. Полли постоянно писала мне о том, что жизнь после этого не заканчивается, и мы же не перестанем общаться только потому, что больше не будем сидеть вместе в классе. Это было справедливым замечанием, но я и правда не представляла, как смогла бы перебороть свою симпатию, если бы только не перестала встречаться с ней. Навсегда. Где-то за неделю до защиты диплома мы гуляли по городу, наслаждаясь солнечным днем и прекрасной погодой. И Полли была такой радостной и красивой, что я не имела никакого представления, как смогу жить без нее. Как я в действительности продолжу жить без ее остроумных замечаний и рассказов о медитации, и я смотрела на нее так влюбленно и одержимо, что мне не хватало слов, чтобы выразить, как сильно я нуждаюсь в ней в своей жизни. Полли вдруг поймала мой взгляд, тепло улыбаясь и легонько толкая меня плечом. — Чего ты так смотришь? — почти промурлыкала она, щуря свои темные глаза. — Я не знаю, как буду жить без тебя дальше, — без намека на игривость протянула я. — А что, ты собиралась умирать? — продолжала подтрунивать Полли. — Нет, но… Неважно. Это делала не я. В реальности я совершенно не хотела оставаться без Полли, а тем более прекращать с ней все общение, хотя и не видела другого выхода. В реальности все произошло гораздо хуже и непредсказуемей. Я ходила на дрожащих ногах после сдачи диплома и думала только о том, насколько хороша я была. Эмма уже поздравила меня и продолжила дальше зазубривать собственную речь, не отвлекаясь на происходящее вокруг. Внезапно кто-то схватил меня за запястье, побуждая обернуться. Полли крепко прижала меня к себе, говоря о том, что я обязана получить наивысший балл за свою работу, а затем, неловко беря мои ладони в собственные, тихо-тихо пробормотала: — Пойдем выйдем? Я хочу тебе кое-что сказать. Уже в тот момент мое сердце заколотилось как сумасшедшее, а руки моментально начали потеть. Конечно, в своих фантазиях мне бы хотелось, чтобы Полли, наконец, призналась в том, что любила меня, какой трусихой она была, и что она сожалеет, что мы так много потратили на это время впустую. Мы вышли за дверь в пустующий коридор, и какая-то давящая тишина тут же сковала меня неподдельным страхом. Полли еще несколько секунд молча смотрела на меня, и все это время я пыталась предугадать, что она собирается мне рассказать. — Об этом еще никто не знает, кроме родителей, — вкрадчиво произнесла она, и мой желудок сжался, сразу представляя, что она скажет мне новости о какой-нибудь беременности. — Ты залетела? — нервно засмеялась я, судорожно перебирая руки. — Нет, — мотнула головой Полли. — Мы долго думали и решили переехать в Канны, нам как-то больше нравится тот образ жизни… Я не могла поверить, что действительно слышу это. Я смотрела на Полли, и в голове вертелась лишь одна мысль — мы перестанем видеться. Не этого ли я желала весь прошедший год? Не так ли хотела, чтобы все закончилось? Но когда суровая реальность ударила по голове, я поняла, что была просто не готова к этому. Я не была готова отпускать Полли и жить без нее, и я смотрела на нее, чувствуя, как в груди становится тесно-тесно, а глаза начинают чесаться от подступающих слез. — Когда вы уезжаете? — единственное, что я могла выдавить из себя. — Где-то через неделю, — поджала губы Полли, и я уловила эту грусть в ее взгляде. — Я даже не уверена, успею ли забрать все документы из университета. — Это уже точно? Я не хотела переспрашивать, делая себе еще больнее, но мне до последнего не хотелось верить в реальность происходящего. Пусть Полли будет жестокой и шутит со мной, пусть Полли встречается с Алексом, но только бы Полли не уезжала и не оставляла меня! Она сделала короткий шаг вперед, смотря на меня этим всепонимающим и тоскливым взглядом, а затем осторожно взяла мои ледяные ладони в свои руки, примирительно шепча, что это ничего не значит, что мы все так же можем ездить друг к другу в гости и продолжать общаться в фейбуке, ведь это всего лишь другой город. Почти неделю я переваривала эту новость, не веря в происходящее. Было так странно думать о том, что я не смогу написать Полли и спонтанно сорваться, чтобы поесть мороженого или покататься на аттракционах. Думать об этом было, честно говоря, невыносимо. В день нашей последней встречи я чувствовала, что не смогу ее отпустить. Я смотрела на нее каждую секунду нашего общения, как будто тебе смертельно не хватает человека и ты стараешься наполнить себя им насколько это возможно. Мне хотелось зацеловать ее до смерти, заобнимать до синяков, мне хотелось, чтобы она была моя, моя, моя… Только моя Полли. И я была бы только ее. Если бы она только позволила себе быть смелой и честной с собой, чтобы в те моменты, когда она смотрела на меня с такой нежностью и пониманием, она нашла в себе силы сказать, что любит меня. Чтобы в те многочисленные моменты, когда я говорила ей, что скучаю по ней, Полли могла бы сказать мне, что тоже безумно скучает. Ведь в этих чувствах нет ничего зазорного или неправильного, потому что когда мы стояли в тот последний день с Полли на набережной, любуясь огромными офисными зданиями и вспоминая все то, о чем мы мечтали — все это было правильно. И ее руки, обнимающие меня и притягивающие ближе — это правильно, и то, как мы обе дрожали, сидя на траве — правильно, и то, как Полли тихо-тихо, предательски тихо, шептала: «Прости меня» — все это тоже было правильно. И я не могла перестать плакать, когда мы плелись к автобусной остановке, с которой Полли должна была уехать домой, а завтра сесть на поезд и отправиться в Канны. Я не могла простить себя за то, что впервые за всю мою жизнь ощутила действительно правильного человека рядом с собой, но она просто не смогла мне дать то, чего мне так смертельно хотелось. И там, стоя на остановке и ежась от вечернего воздуха, я смотрела на Полли, предательски осознавая, что буду любить ее всю свою жизнь. Прощай, моя милая Полли. Моя милая, бедная Полли.

***

Отложив все дела и чувствуя какую-то садняющую боль в сердце, что я делаю это снова, и снова, и снова — я открыла вкладку с заметкой, в очередной раз дочитывая то, что однажды написала мне Полли. ...И тут мое тело стало поддаваться еще больше ее руке, как бы умоляя не останавливаться, только не останавливайся. Как хорошо, что мы сидим так далеко от всех, и что звук кино всех оглушает. Я чувствовала, как распускаюсь, подобно розе в том фильме на экране. Я искушенно облизала свои губы, думая о том, как буду смотреть ей в глаза потом, и моя рука тут же опустилась вслед ее. Ощутив ее пальцы, кожу, я подумала о том, какой она была нежной и бархатистой, при этом движения были абсолютно четкими и дерзкими, будто она пыталась доказать этим все, что ее переполняло все эти месяцы. Доказать, что она может сделать мне приятно, и мне оставалось только поддаваться, только разрешать, только двигаться в такт, только чувствовать, только не останавливать… Стоооп! Хваааатит! Я резко схватила ее руку и положила ее на ее же колено. Это было как сорвать широкий скотч, прилеенный от запястья до локтя. Мой взгляд выражал все сожаление мира. «Прости», — прошептала я ей, — «Я так не могу». Я не могу так. Я увидела, как она отвернулась и после даже не поворачивалась. Ее глаза заблестели, а я почувствовала, что не в силах принять ее любовь, просто не в силах, это просто не моя любовь. После кино мы, не разговаривая, поплелись к метро по переулку, мне казалось, что ничто не могло ее так задеть, и я остановилась, чтобы сказать ей хоть что-нибудь. Странно, что она не противилась и сразу же остановилась. Я обняла ее и, отодвинув от ее ушка завивающийся локон, тихо сказала ей: «Ты будешь чьей-нибудь любовью. Обязательно». Когда забудешь слово «ничья».