Чредой подкупольных перипетий

      В дверь тихо, несмело стучатся, после чуть ее приоткрывая. В темную комнату волной проникает мягкий, приглушенный свет, и в его полоске видны крошечные пылинки. Свет раздражающе ярок в затхлом воздухе комнаты, и мужчина, сидящий за столом, поднимает воспалённые глаза. — Заходи, — голос у него прокуренный, усталый. Таким голосом врач сообщает о смерти близкого человека, таким голосом как скальпелем вскрывать можно. Такой голос здесь только у капитана Федорова.       Мальчишка еще, со всклоченными волосами и в неаккуратно сидящей униформе протискивается в кабинет. На плечах неярко поблескивают погоны. Он главный заводила своего отряда, едва ли фильтрующий базар и шутки, а сейчас так непозволительно робок. Ещё бы, капитана если не боятся в открытую, то опасаются-то точно.       Переминается с ноги на ногу, пока у Федорова не выходит терпение, и мягким, но оттого более неприятным, скользящим змеей под кожу говором, он просит уже наконец сообщить, что стряслось. — Эвакуированных привезли, — выпаливает и зажмуривается, котик, честное слово. — Из недавно разрушенного соседнего города.       Федоров правда не особо обрадован, новый эшелон сразу же обозначает, что следующие два месяца едва ли он спать нормально будет. А так отдохнуть хотелось. Неторопливо берет бутылку, делает два мощных глотка и спрашивает: — Кто там?       Мальчишка с готовностью отвечает: — Женщины, дети, старики в основном. Но есть и трудоспособные. Иван Игоревич сказал, что ждёт Вас в течение получаса на станции.       Капитан жестом парню показывает, что тот свободен, и уже через мгновение в кабинете остаётся один.       В помещении спертый воздух, зашторены окна, и сколько уже времени Мирон отсюда не выходил? Из отделения в столе вытаскивает блистер таблеток, выпивает два кружочка. Через полчаса легче стать должно.       Со вздохом встает и относит лежавшую на столе книгу в свою библиотеку, состоявшую из нескольких крупных шкафов. Тут было все: и научная литература, и художественная, и старые газеты и журналы — рай для книголюба. Мирон любовно обводит пальцами корешки книг и отходит уже к другому шкафу с одеждой, переодевается из формы в обычную футболку с наивным, подростковым принтом символики какой-то рок-группы (Мирон честно без понятия, просто это одна из немногих штатских вещей в его гардеробе) и отправляется наружу.       Там — неяркое солнце, облачно, и всего с головой окутывает мягкая августовская прохлада. И все же над головой заметен сияющий влажным блеском, защищающий их купол. Добраться пешком займет время, но Мирону необходимо хотя бы немного размяться, унимая тремор в мышцах. Он идет через трущобы, далеко не самое лучшее, что здесь можно увидеть, но знает, что местные отбросы его не тронут. Потерявшие все не уважают систему, государство, зато внутреннюю силу, решимость действий и твердый взгляд — еще как.       Здесь непривычно тихо, многие ушли смотреть на новоприбывших. Бедностью веет в каждом уголке, и если бы Мирон мог сочувствовать, то непременно пожалел бы местных. Но ведь сами виноваты. В системе нет места неисправным шестерёнкам, неготовым работать единым механизмом как надо. Люди эти слишком мнительны и ленивы, чтобы жить хорошо. Пороки порождают все худшее, что есть в мире, и потому Мирон свято верит в правильность своего аскетичного образа жизни.       Не спеша шагая через более благополучные районы, оставляя позади и здания управления, и кадетские корпуса, наслаждается чистым, прозрачным воздухом. Капитан подходит к станции, представляющей из себя грязный перрон. Ещё до Взрыва здесь толпились люди, суетливо ездили туда-сюда, сейчас из-под земли единственный вышедший поезд стоит. Вагоны не крыты, люди ехали так, свалившись в один большой ком. А добираться-то было долго. Мирон ежится, ведь больше отсутствия дисциплины его раздражает лишь антисанитария.       Сейчас тут шумно, многоликая, серая толпа волнуется, галдит, самые упорные спешат приблизиться поближе к регистрационной стойке — ребята там и так на износ работают. «Места должно хватить всем,» — запоздало думает Мирон, оглядывая людей. Взрослых мужчин или даже просто мальчишек, которых можно хоть чему-нибудь обучить, мало.       Сзади ему на плечо ложится, сжимая, обтянутая черной перчаткой рука, рядом с ухом вкрадчивый шепот. — Не заплесневел ещё в своем кабинетике?       Охру Мирон не видел уже давно, потому безумно рад. Крепко пожимает его ладонь, вглядываясь в закутанное в клетчатый шарф лицо, смеющиеся, но безумно усталые глаза. — Не помер ещё на передовой? — в тон спрашивает Федоров. Вместо ответа ему показывают новую татуировку поверх свежего шрама. — От меня так просто не избавиться, — смеётся, и стоящих неподалеку местных передёргивает. Охра — серый кардинал, его ненавидят и опасаются, не зная, чего ожидать. — Выпьем сегодня?       Мирон кивает. Оставляя Ваню следить за порядком, сам идёт смотреть списки. Ему предоставляют копии, и карандашом он выделяет годных к службе.       Вся эта канитель с новоприбывшим тянется до невозможного долго. Орут, плачут дети, старики жалуются, тут же образовались и стайки яжматерей — весь этот сброд сдерживать приходится. Только всех отмеченных Мироном отводят за отдельное заграждение. В конце концов, всем оказана первая медицинская, все получили свежую одежду и документы, после были отправлены по общежитиям. Мирон до сих пор не понимает, в какой момент их система — система, которую они с Охрой строили так долго, — заработала настолько слаженно, что за один день огромную человеческую биомассу распределила.       Наконец очередь доходит и до последней группы. Между собой они тихо переговариваются, кто-то дымит, и Мирон не может осуждать — сам грешит. Тут и взрослые, матерые мужчины, чьи-то отцы и мужья и совсем еще юные парни, молодые до боли. Есть и совсем подростки — на вид больше двадцати не дашь. Всего человек около пятидесяти.       Охра становится рядом, плечом к плечу как раньше. Также пристально разглядывает и первым отдает приказ: — Вам выдадут сменную одежду, переоденьтесь прямо тут и не выебываться. — Есть, сэр! — выкрикивает из толпы высокий парень, попутно корча какую-то рожицу. — Кстати, Нирвана охуенна, — кричит уже Мирону, увидев принт на футболке.       Мирона передергивает. Парень ведет себя как маленький ребенок, ей богу, только вся толпа взрывается смехом, и дисциплина тут же пропадает.       Раздосадованный Охра рявкает, призывая к тишине и резко теряя спокойствие, и уже готов проучить наглеца, но Мирон удерживает его за локоть, заинтересованно наблюдая за шутником.       В центре площадки разожгли костер. Мирон видел эту картину уже не раз, потому с гораздо большим увлечением следит за переодевающейся группой, да так и застывает. Тот самый шутник, молодой еще совсем — не больше двадцати — со спины футболку стаскивает, обнажая худые бока и выпирающие лопатки.       «Ну и каланча, » — запоздало думает Мирон, да только глаз оторвать не может от отблесков пламени на нежно-розовой, беззащитной коже. Парень худой, нескладный, с длинными ногами и руками, весь перемазанный в земле, с тонкими полосками шрамов, но от него веет такой свежестью, молодостью, которая одновременно и восхищает, и желание вырвать когтями, украсть годы вызывает. Капитан жадно вглядывается, потому что эту юность пить хочется и наслаждаться, а мальчишка смеётся и пожирающий взгляд не замечает. Вокруг него такие же друзья, молодые, но неинтересующие Федорова совсем. Охра некстати зовет его улаживать какие-то организационные мелочи, и капитан отвлекается.       Одежда догорает зеленоватым пламенем, на станции уже врачи, раздающие всем разбавленный йод и простейшие медикаменты. Охра уже вызвал машины, те начали развозить мирных по общежитиям.       В простых холщовых рубашках и штанах неподалеку стоят их ребята. И тот Каланча в самом центре, травит наверняка тупые и плоские шуточки, но все смеются, ведь он — душа компании. Глаза его блестят шально, сам он весь такой — озорной, с непослушным вихрем волос.       Мирон закуривает и терпеливо начинает разъяснять. — Вам пришлось приехать сюда и покинуть свой город из-за того, что он был разрушен мутирующими. Здесь существует регулярное ополчение, которое контролирует безопасность города, и после обучения вы войдете в его состав. Все ясно?       Послушно кивают. Знают, что не избежать, что это цена, заплаченная за безопасность их родственников, друзей, приятелей. Следуя правилам, в каждом купольном городе вообще должно быть такое ополчение, должна работать такая система, только вот люди, безмозглые, ленивые, слепо верующие в везение и крепость купола, едва ли правила соблюдают. Но Мирон, Ваня и вся их команда этого не допустят — слишком тяжело им далось выживание, стольких трудов стоило хотя бы поддерживать мирное существование в тонких, прозрачных стенах.       Группу вскоре забирают машины, сегодня у них увлекательный вечер знакомства с корпусом и тараканами, живущими в нем. Мирон вздыхает, вспоминая, как сам проходил обучение — нихрена с тех пор не изменилось. Стандартно полгода тренировок, а после были уже готовые сражаться бойцы. Правда, многих из новичков раздирали в первый год службы, зато те, кто выживал, превращались в настоящих мастеров своего дела. — Среди них есть пара забавных ребят, — совершенно спокойный Охра тихо смеётся, выдыхая никотиновые пары. — Может, в этот раз побудешь тренером? С последнего обучения уж три года как прошло, — предлагает он это чисто условно, ни на что не надеясь. — Может, побуду, — неожиданно легко соглашается Мирон. Офисные обязанности вполне можно спихнуть на кого-нибудь другого, а следующие полгода, чувствуется, будут интересными.       Охра неоднозначно смотрит на него, понимая, что так легко упертый как баран Мирон соглашаться не стал бы без причины. Но копание в его шкафах в поиске скелетов — занятие неблагодарное и определенно не то, чем Ваня собирается заниматься. — Мы вроде в бар собирались идти, — вскользь, ненавязчиво напоминает он, а Мирон лишь послушно кивает.

***

      «1703» был одним из немногих заведений подобного рода в городе. Находился он на отшибе, да и собирался тут сброд. Как ни странно, обычно педантичному и брезгливому Мирону тут нравилось, Охра же просто любил развлекаться.       Ресторатор, хозяин места, был человеком старой школы — они в одном потоке обучение проходили. Сейчас же на жизнь зарабатывал содержанием этого местечка. Работа у него, как минимум, непростая, ввиду ежедневного контакта с не самыми приятными личностями. Семнашку правительство давно хотело прикрыть и прикрыло бы, если бы не заступничество Мирона. Тот имел определенное влияние в узких кругах, да и нужда в таких ненапрягающих местах определенно есть.       Они сразу же умотали к барной стойке и сейчас выпивали по третьему бокалу. Пиво здесь всегда было мутное и кислое, но так нравилось местным. Мирон как-то пробовал настоящее вино, и с тех пор пойло семнашки радости у него особо не вызывало, но выбирать не приходилось.       Охра же вообще непривередливым был. Ни в выборе алкоголя, ни в выборе развлечения на ночь. Правда, взгляд у него падал всегда на один и тот же тип.       В баре было много шлюх. Кто-то попадал на панель из-за долгов, кто-то из-за наркоты, были и целые, процветающие династии. Только вот одинаково пустое, неживое выражение в глазах застыло у всех проституток.       Сегодня у Охры на коленях сидел пацан. Да, даже мальчик ещё совсем. Щуплый, наверняка ниже на полторы головы, кареглазый и взъерошенный воробей. Ваня увлеченно вылизывал шею парнишки, а тот коленями его бока стиснул, постанывая зажато, будто целочка.       Мирон, конечно, порадовался, что у друга будет замечательная ночь, но вот мальчишку ему было откровенно жалко. Ваня не был конченным маньяком, но определенные наклонности у него присутствовали, потому шлюхи от него выходили буквально заебанные и нередко с кожей, отливающей лиловым. Эта склонность к садизму нередко компенсировалась щедрыми чаевыми.       Не желая наблюдать за развитием их отношений, Федоров вышел покурить. На улице к нему сразу же заспешила короткостриженная девчонка, достаточно смазливая, но Мирону было слишком противно пользоваться подобными услугами. Он уже и не помнил, насколько давно не то что трахался — целовался хотя бы.       Из кадетского корпуса, находящегося неподалеку, доносились крики и яростные споры. Мирону вдруг неожиданно смешно стало, и светлые воспоминания прошлого нахлынули. Он готов был поспорить — Каланча кричал. Что ж, у него еще будет время познакомиться с ним поближе и заняться его воспитанием. Дождаться бы только светлого будущего.