Чредой подкупольных перипетий

      Из сна как из-под толщи воды вытолкнуло. Остатки ночных кошмаров постепенно отходили на второй план, уступая место реальности. Слава всегда спал крепко, сейчас же, видя собирающихся и еле вставших ребят, сам пытался понять, что вообще происходит. В голову флэшбеками ударило, воспоминания о событиях последних двух недель вылезли из памяти и снов. Слава прекрасно понимал, что сейчас не встать и не пойти на тренировку он просто не может.       После того, как мутирующие разрушили его город, убили большинство знакомых, жизнь потеряла краски и прежний смысл, зато яркими картинками теперь вспыхивали ночные кошмары, оживляя картину родного города в огне. Единственное, что подбадривало и помогало оправиться — пусть и травмированные, зато выжившие друзья. У них было особое, крепкое братство, в котором они опирались друг на друга. Фаллен на соседней кровати уже и постель заправил, и носочки натянул — образцовый мальчик-зайчик. Мрачный Букер и Замай ушли умываться, травя плоские шуточки.       Вся эта утренняя суета изрядно напоминала пионерский лагерь, о котором Слава читал в книжках, написанных ещё до Взрыва. Размеренность и правильность теперешней жизни одновременно и бесила, и дарила иллюзорное ощущение благополучия и безопасности.       Слава же заталкивал свои надежды куда подальше, понимая, что пройдет полгода, и шансов выжить в борьбе с мутантами у него, новичка, будет не так много. Парень искренне хотел лишь выжать максимум из этих пяти месяцев и найти в этом городе настоящие, горячо любимые им бумажные книги.       В детстве, когда Слава еще не умел постоять за себя, его часто называли ботаном. Повзрослев, он начал отправлять обидчиков в нокаут одним хуком слева, а после снова возвращался к любимому занятию. Читать он любил, а старую, выжившую литературу ценил особенно.       Вокруг тренировочного полигона жизнь шла своим чередом, и Славе даже не верилось, что где-то существует стабильная, размеренная жизнь, где каждый уверен в будущем дне, в окружающих и в том, что живет по правилам, так, как надо.       Слава не уверен вообще ни в чем, но думать об этом нет ни сил, ни желания, когда уже шесть часов подряд наматываешь круги по стадиону и выполняешь упражнения.       Охра, их тренер, оказался тем еще маньяком. Сам-то он бегал быстро, физически подготовлен был просто отлично и спуска ребятам не давал. В целом же этот человек с дикими глазами и татуировками по всему телу производил жуткое впечатление.       Кто-то уже из ребят в траву мягкую свалился, не в силах двигаться больше, кто-то из последних сил добегал норму, пара самых лучших сидели невдалеке и отдыхали, закончив курс на сегодня.       Славе, Замаю, Букеру и ещё нескольким из их группы оставалось пробежать буквально чуть-чуть. Ванька, ещё в детстве лучше всех игравший в догонялки, отдыхал на траве. Даже он, крайне выносливый и быстрый, устал, но успел кинуть несколько самодовольных, поддевающих колкостей, чем привлек внимание тренера.       Охра на миг покинул свою позицию и подошёл к Ваньке, преспокойно сидевшему на траве. Наклонился, сказал что-то вкрадчиво. Ванечка сглотнул и поднялся.       Вскоре Светло начал вторую норму.       К вечеру, уставшие после обязательных общественных работ, ребята вернулись в корпус. Правительство считало, что они должны приносить пользу обществу, а не быть простыми содержанками на налоги, так что приходилось ручками трудиться. Только вот Ваньки все не было — Охра его даже от работ освободил.       Светло вернулся ближе к полуночи, когда все крепко спали. Заебанный, матерящийся, едва переставляющий ноги. В комнату он ввалился, еле стоя на ногах, и обязательно упал бы, если бы Слава не успел подхватить. От него сильно пахло потом, и весь его вид был такой жалкий, что котичка этого просто на колени хотелось положить и приласкать. Только котик кусался обычно, да еще как. — Охра пидор ебаный, — слабо, даже практически беззлобно произнес он и мгновенно отрубился.       Утром подняться было ещё тяжелее, мышцы ныли с непривычки, и единственное, чего Слава желал — поспать ещё несколько часов и никуда не ходить. Даже сны в эту ночь не пришли.       Сложнее всех было Ваньке — тот даже соскрестись с кровати не смог. Единогласно было решено оставить его в комнате, всё-таки человек и правда вымотался, а Охра может и не заметить.       Заметил. Первым вопросом после построения прозвучало: — Где Светло? — глаза у него зажглись нехорошим огнем, и Слава даже поежился.       Объяснять долго не пришлось. Охра не стал орать или ругаться, а просто дал тройную норму и заставил всех надеть допотопные утяжелители, оставил присматривать за ними верного, как пёс, рядового, а сам отправился прямиком в корпус.       Неповиновение каралось, и Слава лишь надеялся, что с Ваней все будет нормально. ***       Светло едва глаза с утра продрал. Он лежал, нежась в кровати и наслаждаясь одиночеством. Тело гудело.       Он как-то упустил момент, когда Охра бесшумно вошел в комнату и несколько секунд тупо пялился на развалившегося Ванечку. В глазах у него мелькнуло что-то непонятное, мутное, но и пугающее. — Либо ты сейчас встаёшь и идёшь на полигон, либо я выкидываю тебя нахуй из города, — тягуче произнес он, и прозвучало это даже не зло, но мигом проснувшийся Светло уверен: Охра не блефует, рука у него не дрогнет и кинет на съедение мутантам.       Ванечка встать пытается, потому что умирать не хочется. Он ещё молодой, столького в жизни не видел, даже ни одной девчонки ещё не трахнул. Со стоном скатывается с кровати, мышцы ноют. Охра с менгелевским интересом за попытками этими наблюдает, его это разве что забавляет сильно.       Наконец Светло встает, покачиваясь, опираясь на железный остов кровати. — Умница, — одобрительно урчит Охра и смотрит голодно, и у Вани внутри все в узел скручивается. — Идем.       Ванька бы и пошел, да только не может. Мышцы не слушаются, но он старается изо всех сил и даже добредает до двери, после запинаясь о порог и падая.       Охра издает непонятные звуки, и Ваня лишь потом понял — смеется тихо-тихо, а потом наклоняется и закидывает Светло на плечо. Тот охуевает, поначалу сопротивляется немного, ведь не принцессочка, и ему вообще неудобно висеть на Охре. Тот лишь еще сильнее смеется и серьезно произносит: — Я оставлю тебя, но если это еще раз повторится — окажешься за куполом быстрее, чем можешь себе представить.       Ваня верит. Охра даже оказывается не таким уж и мудаком, ведь отводит его в медпункт и разрешает отдохнуть следующие пару дней. Правда уже потом заставляет работать его вдвое усерднее, чем остальных. Ваня не особо понимает, к чему это, Охра говорит, что из него может получиться хороший солдат, но взгляд у него тяжелый очень — у Светло дыхание перехватывает, спазмы в горле и мурашки по спине. Но сказать что-либо он не осмелится.       В этом же темпе проходят две недели. Славу заебала эта серая и скучная жизнь, он устает как собака, умереть хочет, света белого не видит, кошмары один за одним возвращаются, теперь уже Сашенька с перекушенным горлом фантомом каждую ночь приходит. Единственное, чего желает заебанный Слава — почитать хоть что-нибудь, но с печатными текстами в городе дефицит. Людям не нужно образование, они движимы лишь первородными инстинктами после откинувшего назад человечество Взрыва. Эти недели кажутся ему самыми тяжелыми, но он понимает, что ошибался, в тот момент, когда начинаются тренировки с капитаном Федоровым.       В начале третьей недели Охра объявляет, что сейчас начнется настоящее обучение, включающее рукопашный бой и работу с оружием, и что работать с ними будет сам капитан. Вот это почет, удавиться, как счастлив.       Слава помнит того мрачного лысого мужика в футболке Нирвана и даже представить не может, чего от него ожидать.       Мирон Янович оказывается на удивление справедливым и очень умным, совсем как старый профессор из книжек. А еще крутым бойцом. Кроме того, учиться у него интересно, и Славе капитан нравится гораздо больше, чем мрачный садист Охра. Тренировки с последним продолжаются, чему радуется успевший к нему по-стокгольмски привязаться Фаллен, но уже не так интенсивно.       На первом же занятии Мирон просит одного добровольца, чтобы продемонстрировать некоторые приемы. Сумасшедших нет, но толпа сама собой толкает рослого Славу вперед. В глазах капитана мелькает смятение, которое, впрочем, нисколько не мешает ему за десять секунд избить Карелина до полусмерти. Зато потом ни у кого не получается победить Славу в упражнениях по рукопашному.       Мирон Янович одинаково безразличен ко всем, но на Славу он смотрит одобрительно, чаще других ставит в пример. И это очень льстит, не зря же Слава учился отпор дворовым давать. К определенному времени Слава становится достаточно неплох, к тому же добивается дружеских, насколько они могут быть, отношений с Федоровым.       Капитан его уважает, практически как к сыну трепетно относится, даже бьет аккуратнее, нежнее. Остальные это замечают, потому, когда приходит пора относить Федорову ежемесячные отчеты, отправляют именно Карелина.       Тот путается в бесконечных коридорах штаба и находит нужную комнату лишь по подсказке пожилой уборщицы. Та еще его своим взглядом будто в последний путь проводила.       В кабинете Мирона Яновича непривычно светло от открытого окна, пахнет свежестью проветренного помещения. На столе солнечных зайчиков пускает блистер таблеток. Сам же мужчина задремал в кресле. Во сне его лицо разгладилось и теперь выглядело беззащитно и миролюбиво, будто и не этот человек уже с десяток лет в военной индустрии. У Славы впервые появляется возможность рассмотреть того как следует, пристально вглядываясь в каждую черточку. Вон ресницы светлые, длинные и пушистые, дисгармонирующие с жёсткими чертами лица и крупным, необычной формы носом. Вон губы подрагивающие, вон цифры на красивой, пропорциональной шее совсем близко. Слава не то чтобы залипает — ему интересно просто. Мирона не назвать красивым в классическом понимании этого слова, но вот запоминающимся и харизматичным — еще как.       Внимание его переключается на обстановку помещения и, глазам своим не веря, Карелин натыкается на шкафы с книгами. Надо же, значит капитану эти «пережитки прошлого» хранить разрешается. Тут есть все-все-все, и парень захлёбывается восторгом, когда торопливо перелистывает знакомые тома и с трепетом берет ещё не читанные книжки. Он и сам не замечает, как его затягивает в мир властелина колец, только время летит очень быстро, на улице темнеет и читать становится тяжело.       Слава со вздохом захлопывает книжку, хрустит затекшей шеей, готовясь в скуке ждать ещё часа два до того, как Федоров проснется, и можно будет отчитаться, но тут замечает, что капитан вовсе не спит, а пристально его разглядывает. Слава испуганно шмыгает носом и готовится оправдываться и извиняться, ведь фамильярности со своими вещами капитан не потерпит.       Но тот вроде бы не злится, встает, немного заспанный, подходит к Карелину и садится перед ним на корточки. — Что читаешь? — спрашивает на удивление мягко, с нежностью забирая книгу из рук. — О, Толкин. Хороший выбор, — тянет, поглаживая потертую обложку. — У Вас тут книг столько, — Слава немного смелеет, видя, что ругать его вроде не собираются и продолжает, — Извините, что полез, давно не видел, — обводит руками, — а у вас такая библиотека…       Мирон смотрит на него с теплотой, так несвойственной ему, и улыбается: — Можешь взять себе что-нибудь, если хочешь. Верни только обязательно и никому не рассказывай.       Слава дар речи теряет и головой кивает так активно, что она прямо сейчас и сорвется. Набирает для начала с десяток книг и, как вор, крадучась, доносит их до корпуса.       Следующие две недели он пребывает в книжном запое. Запах бумаги с местами выцветшими чернилами действует на него сильнее, чем опиум, и он совсем бы забил на учебу, не выходя из корпуса днями, читал бы книжки, только Охра и Мирон не шутят — сразу же могут за купол выкинуть.       Был уже один такой инцидент, когда Дениска, парень крайне талантливый, начал выебываться. Мирон долго терпеть не стал и с холодной, едва сдерживаемой яростью, предложил выбор — либо отправляется наружу, либо должен победить его в честном поединке. Дениска струхнул, но отступать уже было поздно.       Вполне естественно, что этим же вечером он отправился на растерзание мутантам.       Обучение, впрочем, продолжается в том же темпе. Слава по-прежнему сильно устает, ребята подкалывают его, когда вместо игр в карты по вечерам тот сидит за очередной книжкой. Впрочем, вечеров не хватает, потому по ночам парень не высыпается, еще больше погружаясь в мир печатных букв.       Запаса книг хватает чуть больше чем на две недели, и Слава направляется к главному корпусу. Поначалу Мирон недоверчиво и грубо принимал его, теперь же стал для парня другом, встречает радушно, наливает чай в треснутую кружку и терпеливо выслушивает захлебывающегося от впечатлений Славу. Постепенно диалог перерастает в бурное обсуждение, и вот уже у Мирона глаза лихорадочно блестят во время дискуссии о каком-то сюжетном повороте одной из книжных вселенных. Разговор затягивается до поздней ночи, Слава засыпает прямо в кабинете капитана, крайне удовлетворенный хорошим, аргументированным спором, и его нисколько не волнует то, что ночь он проведет прямо на диване в кабинете грозного капитана.       Грозный капитан в душе простой заботливый человек, потому приносит с утра кружку крепкого кофе. В столовых такое не подают, и Слава морщится с непривычки, первый раз в жизни глотая напиток. Завтрак они безнадежно проебали, сейчас пора снова бежать на полигон. — Будет странно, если мы придем вместе. Тем более, меня ночью не было в корпусе, — смущённо лепечет Слава. — Придумаешь что-нибудь, — Мирон беспечно пожимает плечами и шагает в сторону полигона. Славе остаётся лишь следовать за ним.