Пандемониум

- Святой отец, я хочу согрешить, - низкий голос пробирает до мурашек, будто сам дьявол говорит. - И как же, сын мой? - Я собираюсь соблазнить вас. Нет, точно дьявол. Юнги не собирался заниматься экзорцизмом, но дурь из пацаненка можно было лишь вытрахать, методично вбивая в старый матрас. И дай Господь его простит за то, что он поддался греху в стенах церкви. Сутана оказывается на полу, в ней путаются ногами. Чонгук цепляется за чужие плечи, умирая от восторга при виде молочной кожи, что все время была скрыта под темной тканью. Недавно стриженые ногти все же больно царапают и оставляют бледно-красные полумесяцы, рисуют картину на чужой спине. Дыхания двоих смешиваются в одно, оно обжигает. - Ты дьявол, - сбивчивым шепотом куда-то в левое ухо. - Ну к чему такие громкие заявления?... - Чон не сдерживает протяжный стон, обвивая ногами святого отца крепче, чтобы впустить еще глубже. - Я змей. Змей-искуситель, что скажете, а? Мин бы сматерился обязательно, если бы не застонал в ответ на то, что младший сжал его в себе. Тело прошибает спазмом, святой отец заканчивается как человек вместе с солнцем, что в последний раз сверкнуло кроваво-красным, скрываясь за горизонтом. Чонгук же вгрызался в чужие ключицы, оставляя бордовые отметины, что едва не кровоточили. Он с пристрастием целовал чужую шею, пробовал на вкус, проводя языком по яремной вене и мечтая прокусить ее к чертям. Юнги толкался все размашистее, деревянная кровать скрипела все больше под их весом. Его больше не заботило ничего - не обращая ни на что внимание, мужчина вколачивался в Чона до конца, готовясь умереть от удовольствия. Впиваясь пальцами в округлые бедра, святой отец рычал по-хищному дико, ловя себя на мысли, что жить в грехе не так уж и плохо. - С первым человеком появился первый грех, отец Мин, - Чонгук соблазнительно шепчет в ухо, прижимаясь к мужчине всем телом. Мин Юнги впервые в жизни кончает так ярко, до искр под веками, заходясь в послеоргазменных судорогах. Чон догоняет его следом, пачкая им обоим животы своим семенем. Не отпуская от себя святого отца, он снова принимается метить губами чужие плечи и шею. Между ними теперь влажно и липко, но двое обессиленно валяются в кровати нагие в своем греху. - Святой отец, я согрешил, - посмеивается Чонгук, целуя мужчину в подбородок. - Я тоже, мальчик мой.