Пандемониум

Первое, что приходит на ум Чонгуку, едва он замечает чужие следы на святом отце - убить. Он и без лишних слов знает, кто оставил свои уродливые отметины на бледной коже. Будто бы специально предназначенные Чонгуку - на самых видных местах, картой-схемой, азбукой Морзе, было написано, что "не только твоё, Чонгуки, не только". В мозгу всполохи красного, ненавидеть собственного друга выходит слишком просто. Отец Мин лишь накаляет обстановку напускным безразличием, бросая небрежное: "Ну, да, мы трахались" в ответ на поставленный вопрос. От этих слов жжёт в груди, болит; злость ядом течёт по венам - хочется наказать виновного, отрубить ему руки, что касались обожаемого тела, выколоть глаза, что смотрели на совершенство, вырвать язык, что вторгался в пленительный рот. Чонгуку плевать, что в церкви они были не одни, плевать, что прихожане на них странно косились, но он продолжал сжимать чужое запястье до боли, надеясь сломать руку, чтобы больше не было повадно. - Понравилось? В голосе столько яда, что не мудрено отравиться. Колючий взгляд черных глаз действительно обжигает, хочется немедленно отвернуться, уйти. Юнги понимает, что обидел, задел. Знает, что поступил не совсем хорошо, но он не мог отказаться от Тэхена, который пришел к нему сам. Искушение было велико и он перед ним не устоял. Отец Мин удаляется, ссылаясь на неважное самочувствие и просит у прихожан прощения за то, что не мог сегодня выслушать каждого. Чонгук ловит его у задней двери, когда мужчина пытается выскользнуть из здания и уйти незамеченным. Юнги охает, не ожидавший увидеть парня. Чон хватает его за обе руки и грубо влечет за собой, не обращая внимания на протесты и упреки. - Да что с тобой, блять, такое?! - возмущается Мин, когда его буквально заталкивают в покосившийся сарай у конюшен. - Я думал, святой отец не должен сквернословить, - ухмыляется Чонгук, запирая за собой дверь. - Святой отец не должен трахаться с парнями, - зло выплевывает Юнги, потирая покрасневшие запястья. Нежная кожа была раздражена. Чон зажимает мужчину между стеллажами с садовым инвентарём, просовывая колено между ног. Руки уже торопились избавиться от тяжелой сутаны, чтобы прикоснуться к молочным бедрам. - Чонгук, - выдыхает святой отец, когда сильные руки проникли под ткань, сжимая ягодицы. - Перестань, прошу. Парень срывает ненужную одежду, со злостью отмечая, что под ней скрывалось еще больше отметин. Гребаный Тэхен. - Как ты объясняешь своим прихожанам эти следы, а? - голосом низким, пробирающим до дрожи. - Да их, блять, можно из космоса увидеть. - Никто не задаёт никаких вопросов, Чонгуки. - Это потому, что они не знают, - Чон жадно вписывается ртом в острый кадык, покусывает кожу, лижет остроты подбородка. - Не знают, что губы твои не такие яркие обычно, не знают, что этого шрама на ладони не было. Ничего не знают, а потому и не задают вопросов, но мне то все ясно как день. Юнги болезненно бьется головой о железное ведро, стоявшее на полке, уворачивается от чужих рук, что касались его везде. Меж ребер бешено стучит сердце, загоняется, боится, что кто-то придёт к сараю. - Чонгук, не здесь, - шепчет. - Пожалуйста. - Ты не купишь меня своими лживыми просьбами, - парень остервенело терзает тонкие губы, что покраснели. - Я хочу тебя сейчас. - Это насилие, - отец Мин еще раз возмущается, на деле не особо то и сопротивляясь. - Постыдись людей, ради всего святого. Сюда могут прийти. Чон в своем безумии продолжает рисовать узоры языком на полотне кожи, причмокивает губами, пытаясь насытиться Юнги в полной мере, но ему всё мало. Где-то внутри, в самом низу живота, сладко тянет. Возбуждение такое сильное, что стояк просто каменный, готов порвать ткань легких брюк. Святой отец сейчас был таким беспомощным, таким развратным и грязным - полуголый в сарае за церковью, умирающий от желания, но пытающийся хвататься за остатки трезвого ума. Факт того, что к ним в любой момент мог нагрянуть кто-угодно, заводил в сто раз больше, заставляя кровь по венам течь быстрее. На Юнги были тысяча и одна отметины, которые Чонгук стремился перекрыть своими собственными. Оставляя на пожелтевших засосах новые, царапая нежную кожу снова, впиваясь ногтями в бедра, Чон чувствовал удовлетворение. Удовлетворение от того, что его следы ярче, от того, что их больше по количеству. - И как тебе Тэхен? Хорош? - Неплох. Парень не знает, блефует ли святой отец, но от этих слов на душе становилось хо-ро-шо. Неплох. Значит, не умопомрачителен. - Чонгук, прошу тебя, повторяю, давай не сейчас. И стонет, как последняя шлюха, когда Чон легко толкается бедрами вперёд, давая ощутить своё возбуждение. Ноги будто стали ватными, не держали обладателя, и если бы не чужая стальная хватка, Юнги бы точно осел на грязный пол. От властного Чонгука кружилась голова, ему хотелось отдаться, хотя он сам всегда был принимающим, а не отдающим. - Чонгуки, давай пойдем ко мне. Сказано так жалобно, что парень вдруг отвлекается от поцелуев и смотрит на святого отца, будто видит впервые. Улыбается неожиданно ярко, а потом принимается одевать мужчину обратно в сутану. Мин, наспех пригладив волосы рукой, идёт наружу, чтобы быстрым шагом пересечь расстояние до церкви, а затем подняться по каменным ступеням вверх, в свою маленькую комнату. Младший следует за ним, предвкушая близость, что собирался подарить Юнги. Закрыв за собой дверь, прикрыв щель под ней какой-то старой тряпкой и тщательно зашторив окно, отец Мин, наконец, поворачивается к Чонгуку, что все это время просто стоял посреди комнаты, наблюдая. Здесь теперь был полумрак, тяжелая ткань шторы почти не пропускала дневного света. Чон торопится снять с себя рубаху, не отрывая взгляда от желанной фигуры. Юнги вторит, медленно стягивая с себя сутану, так сладко и томно, как делают это опытные стриптизерши в дешевых заведениях. Чонгук вдруг чувствует легкий стыд, понимая что,где и с кем он делал в данный момент. - У тебя много грехов, - тихо произносит отец Мин. Подходит ближе, уже совсем нагой. - Один из них - жадность. Ты не пожелал делить меня со своим лучшим другом. А еще, ты ревнивец. Ревновать плохо, сын мой. Юнги смотрит прямо в глаза, легонько подталкивая парня к кровати. Тот садится, следует указам, словно завороженный. Святой отец велит раздеться догола и Чонгук избавляется от брюк и белья, высвобождая сочащийся смазкой член. - Ты будешь наказан за свои грехи, Чонгук. Отец Мин отходит, жестом не разрешая вставать с места, хватает деревянный стул, что стоял за письменным столом, и садится на него, раздвигая широко ноги. У Чонгука внутри из-за открывшейся картины перевороты, узел в низу живота затягивается туже. Бледная рука, испещрённая следами чужих ногтей принимается ласкать член с розовой головкой. - Я не разрешал тебе трогать себя, - жестко говорит святой отец, когда Чон касается собственного возбуждения. Юнги смотрит ему прямо в душу, мастурбируя себе, тихонечко постанывает, закусывает губы и давится собственными вдохами, пока Чонгук сидит напротив, вцепившись пальцами в мягкое покрывало цвета ночного неба. Картина пред ним была до боли сладкая, развратная, такая сочная и яркая, что хотелось выть. Все нутро, все существо Чонгука хотело святого отца, а тот об этом знал и чужими чувствами игрался. Наказывал. Но Чонгук совсем не из послушных, вскоре, ему становится так невмоготу, что он нарушает все приказы, не слушает протесты и игнорирует попытки вырваться - младший бросает отца Мина в купель постельного белья, подхватив за бедра (совсем так же, как ранее Юнги делал с Тэхеном) и вновь принимается за изучение географии чужого тела. Наспех облизав пальцы, Чон принимается растягивать мужчину, в ответ встречая сопротивление. Тот шипит змеей и проклинает, однако, ровно до того момента, пока Чонгук сам полностью не входит. Крик стоит громкий, звонкий - святой отец прижимает ко рту ладонь, боясь, что на шум придут люди. - Тише, - Чон успокаивающе гладит Мина по щеке. Внутри что-то обрывается, слетают триггеры, пробки, границы стираются, Юнги вмиг забывает все молитвы, что были выучены. Он бы даже свое имя забыл, если бы Чонгук так жарко не шептал ему его на ухо, толкаясь глубже. Сплетенные пальцы как попытка не распасться на атомы, двое вдруг оказываются на грани. Спина у Мина прогибается, напрягаясь, вот видно позвоночник, сквозь тонкую кожу; Чон мощными бедрами двигается все размашистее, продавливая своим телом чужое в кровать. Кислорода катастрофически не хватает, как не хватает и всех пяти данных человеку чувств; Юнги готов был поклясться - так хорошо, как с Чонгуком ему никогда ни с кем не было и не будет. - Святой отец, - рычит парень ему в ухо. - Я хочу жить во грехе. Мин прогибается в последний раз, словно одержимый начиная биться в крупной дрожи, цепляясь пальцами за широкую спину. Чонгук разделяет с ним сладкий миг, догоняя. Тяжело дыша святому отцу куда-то в ухо, Чон прижимает его ближе к себе и шепчет злое: - Ты, блять, только мой.