Сила любви

Звук расходящейся молнии на моей толстовке прозвучал в тишине гримерки как смертный приговор. Резкий, сухой скрежет металла, который окончательно отрезал мне путь назад. Я чувствовал, как холодный воздух помещения касается моей кожи, мгновенно контрастируя с тем лихорадочным жаром, что раздувал внутри препарат. Робби действовал уверенно и грубо, его пальцы впивались в мои плечи, не оставляя сомнений в его намерениях. Я закрыл глаза, и по щеке скатилась одинокая горячая слеза. В голове, сквозь вязкий туман, билась только одна отчетливая мысль: «Это конец. И я сам в этом виноват». Я сам согласился пойти на этот концерт. Я сам доверился человеку, который постоянно лгал мне в лицо, скрывая за маской влюбленности холодный расчет и азарт спора. Я хотел сбежать от пугающей связи с Биллом, хотел найти спасение в «нормальных» отношениях, но в итоге пришел в ловушку, которая оказалась куда грязнее и подлее. Мэйбл сейчас, наверное, довязывает свой свитер дома, а родители смотрят телевизор... Они даже не представляют, что их «умный и осторожный» Диппер сейчас лежит на вонючем диване в подвале сомнительного клуба, не в силах даже поднять руку, чтобы защититься. Робби дернул край толстовки вниз, оголяя мои плечи. Я почувствовал, как его дыхание участилось, когда его взгляд упал на мою ключицу. Он ещё не видел метку, скрытую чуть ниже, но это было лишь делом секунд. — Ну вот и всё, Диппер, — прошептал он, и в его голосе было столько ядовитого торжества, что меня замутило. — Сейчас ты забудешь обо всём на свете. Я сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони до крови, пытаясь вызвать хоть какую-то вспышку боли, которая прочистит мне мозг. Но тело не слушалось. Оно продолжало плавиться под его руками, предательски отвечая на стимуляцию. Шансов на спасение не было. Никто не зайдет в эту дверь. Никто не услышит мой слабый шепот. Я был один в этом аду, который создал своими собственными руками. Робби не терял времени. Его пальцы, грубые и нетерпеливые, скользнули под ткань футболки, касаясь обнаженной кожи живота. Этот контраст был сводящим с ума: его ладони были ледяными по сравнению с тем пожаром, что разгорался во мне под действием препарата. Я почувствовал, как его ладонь медленно поднимается выше, по ребрам, оставляя за собой след липкого, тягучего жара. Каждое его прикосновение вызывало в моем теле электрический разряд, который я не мог контролировать. Рассудок кричал о том, что это насилие, что это мерзко, но мышцы предательски расслаблялись, а дыхание становилось всё более глубоким и неровным. — Видишь, — выдохнул Робби мне в самую шею, обжигая кожу влажным дыханием. — Твое тело не лжет. Ты хочешь этого так же сильно, как и я. Он приник губами к моей ключице, оставляя резкие, собственнические засосы. Его рука поднялась еще выше, к плечу, и в этот момент он коснулся её. Метки Билла. Стоило его пальцам прижаться к багровому следу от укуса, как реальность вокруг меня начала искажаться. Прикосновение Робби ощущалось как раскаленное железо, приставленное к открытой ране. Но в то же время, из-за действия того, что было в воде, эта боль смешивалась с чудовищным, извращенным удовольствием. Я выгнулся в его руках, не в силах сдержать стон, который больше походил на всхлип. Робби воспринял это как поощрение. Он стал действовать еще смелее, его рука бесцеремонно сжала мое плечо, прямо поверх метки, втираясь в неё, словно пытаясь стереть чужое клеймо своим напором. — Ты весь мой, Диппер, — шептал он, перемещаясь поцелуями к моему уху. — Только мой. И никто, и никакие твои книжки тебе сейчас не помогут. Я чувствовал, как его пальцы впиваются в кожу, оставляя новые синяки поверх старых. Мое тело горело, каждая клетка вибрировала от перенапряжения. Я ощущал каждое движение его одежды, тяжесть его тела, запах пота и дорогого одеколона, который теперь казался мне удушающим. Мир сузился до этого тесного дивана, до тяжелого дыхания Робби и невыносимой пульсации в плече. Метка под его ладонью начала буквально светиться изнутри, пробиваясь красным сиянием сквозь щели между его пальцами. Она жила своей жизнью, протестуя против каждого дюйма его прикосновений, и это внутреннее столкновение жара и холода доводило меня до грани обморока. Жар, раздуваемый препаратом, окончательно выжег остатки воли. Когда рука Робби скользнула к пряжке моих джинсов, я больше не пытался оттолкнуть его. Напротив, я невольно подался вперед, ища хоть какого-то облегчения в этом безумном огне. Мои пальцы судорожно вцепились в его кожаную куртку, сминая ткань, а голова откинулась назад в немом призыве. Мир превратился в калейдоскоп из пота, резких запахов и невыносимого, тягучего желания, которое казалось сейчас важнее чести, дружбы и здравого смысла. — Вот так, Диппер... хороший мальчик, — прорычал Робби, чувствуя мою капитуляцию. В этот момент в дверь гримерки оглушительно постучали. Удары были тяжелыми, размеренными, совсем не похожими на случайное прикосновение прохожего. Робби замер, злобно выругавшись. — Аксель, проваливай! Я же сказал, что мне нужно время! — крикнул он, не оборачиваясь. Стук повторился. Еще громче. Еще настойчивее. — Если вам, придуркам, нужны доказательства — подождите пару минут, я сделаю фото и скину в чат! — Робби сорвался на крик, его лицо исказилось от нетерпения. — Дайте мне закончить! Я уже ничего не понимал. Слова Робби о «фото» и «споре» долетали до меня как сквозь толщу воды. Единственное, чего я хотел — чтобы этот невыносимый внутренний зуд прекратился. Чтобы кто-нибудь потушил этот пожар. Внезапно музыка за стеной, которая до этого буквально сотрясала здание, обрезалась. Наступила такая тишина, что было слышно, как гудит старый холодильник в углу. Робби медленно поднял голову, оглядываясь. — Какого черта... — прошептал он. В ту же секунду дверь гримерки не просто открылась — её буквально вынесло внутрь вместе с петлями. От удара поднялось облако пыли. Последнее, что я помню перед тем, как окончательно провалиться в забытье — это резкий холод, ворвавшийся в комнату. Метка на плече в этот момент обожгла меня так сильно, что я вскрикнул, и этот крик стал моим последним проблеском сознания. Робби внезапно исчез. Его вес больше не давил на меня, его руки больше не касались моей кожи. Вместо этого я почувствовал нечто совершенно иное. Чьи-то сильные, уверенные руки подхватили меня под спину и колени, поднимая с грязного дивана. Меня накрыло чем-то тяжелым, теплым и пахнущим озоном и дорогим табаком — кажется, длинным шерстяным пальто. — Спи, Сосна, — прозвучал над самым ухом голос, от которого всё внутри перевернулось. — С остальным я разберусь. Я уткнулся лицом в чужую грудь, чувствуя, как жар внутри начинает медленно утихать под этим ледяным спокойствием.

***

Я пришел в себя от ощущения непривычной, почти звенящей тишины. Под пальцами была не липкая кожа старого дивана, а прохладные шелковые простыни. Воздух здесь не пах пережаренным маслом и дешевым пивом — он был пропитан ароматом дорогого дерева, озона и едва уловимых специй. Я попытался пошевелиться, но тело отозвалось тяжестью. Жар, вызванный препаратом Робби, не исчез полностью — он превратился в тупую, ноющую пульсацию внизу живота и во всем теле. — Проснулся? — Голос Билла раздался из полумрака комнаты. Я резко сел, прижимая к груди одеяло. Комната была огромной: панорамные окна в пол, за которыми мерцали огни ночного города, минималистичная мебель и мягкий золотистый свет от ламп. Билл сидел в глубоком кресле напротив кровати в своей белой рубашке. В руке он держал бокал с прозрачной жидкостью. — Где... где я? — голос подвел меня, сорвавшись на хрип. — Который час? — В моей квартире, Пайнс. Здесь тебе точно ничего не угрожает, в отличие от тех сомнительных мест, по которым ты шатаешься, — Билл взглянул на свои наручные часы. — Почти три часа ночи. Самое время для кошмаров или... откровений. Я судорожно огляделся, пытаясь найти свою куртку или рюкзак. Паника начала пробиваться сквозь туман в голове. — Мой телефон... Где мой телефон? — я начал шарить руками по кровати. — Родители... Мэйбл... Они же с ума сойдут! Я должен был вернуться до полуночи! Я должен их предупредить... Билл лениво поднялся с кресла и подошел к кровати. Его движения были пугающе плавными. Он протянул руку и аккуратно коснулся моего подбородка, заставляя поднять голову. — Успокойся. Твоя драгоценная семья спит десятым сном, — он криво усмехнулся. — Я уже отправил им сообщение с твоего телефона. Сказал, что ты перебрал с лимонадом на празднике и остался ночевать у друга. Твоя сестра даже прислала в ответ кучу дурацких смайликов. Я замер, глядя в его золотистые глаза, которые в темноте казались светящимися. — Вы... вы написал им? — я сглотнул. — Откуда вы знаете пароль? — О, Пайнс, ты серьезно думаешь, что четырехзначный код — это преграда для меня? — Билл наклонился ближе, и я почувствовал знакомый холод, исходящий от него. — Тебе стоит больше беспокоиться о том, что сейчас течет в твоих венах, а не о сообщениях. Твой «друг» Робби оказался не только лжецом, но и паршивым химиком. Он подмешал тебе довольно грязную дрянь. При упоминании Робби меня передернуло. Перед глазами всплыли кадры из гримерки: его руки, его слова о споре, звук расходящейся молнии... Жар снова вспыхнул во мне с новой силой, стоило Биллу оказаться так близко. Метка на плече пульсировала, будто приветствуя своего хозяина. Я чувствовал себя совершенно беззащитным: на мне была только тонкая футболка, а препарат заставлял мое тело буквально гореть от каждого его движения. — Мне... мне очень плохо, — прошептал я, закрывая лицо руками.  — Я знаю, Сосна, — его голос стал тише, приобретая опасные, бархатные нотки. — Я знаю, как тебе жарко. И я здесь, чтобы помочь тебе пережить эту ночь. Но ты же знаешь — мои услуги никогда не бывают бесплатными. Жар внутри меня больше не был просто ощущением — он превратился в живое существо, которое когтями разрывало грудную клетку. Стены комнаты поплыли, а ледяное спокойствие, исходящее от Билла, стало единственным ориентиром в этом безумии. — Ты выглядишь так, будто сейчас сгоришь, Пайнс, — в голосе Билла не было сочувствия, только холодное, аналитическое любопытство хищника. — Твоё сердце бьется так быстро, что я слышу его отсюда. Я больше не мог это терпеть. Гордость, страх, здравый смысл — всё это испарилось, оставив только животную потребность прекратить эту пытку. Я рванулся вперед, сокращая расстояние между нами. Мои руки, дрожащие и влажные от пота, вцепились в воротник его идеально отглаженной белой рубашки. Я потянул его на себя, заставляя наклониться почти вплотную к моему лицу. — Прекратите это... — выдохнул я, глядя прямо в его золотые глаза, которые сейчас казались двумя бездонными колодцами. — Пожалуйста... сделайте что-нибудь. Я больше не могу... Билл даже не вздрогнул. Он лишь слегка приподнял бровь, глядя на мои пальцы, сминающие его дорогой воротник. — Сделать что, Диппер? — прошептал он, и его дыхание, пахнущее мятой и озоном, на мгновение охладило мои губы. — Я могу убрать боль. Могу убрать этот жар. Но ты же знаешь правила. Ты сам пришел к тому неудачнику. Ты сам позволил ему поить тебя этой дрянью. Почему я должен помогать тебе исправлять твои ошибки? — Пожалуйста... — я сжал ткань еще сильнее, костяшки пальцев побелели. Я чувствовал, как сознание уплывает, оставляя меня на милость инстинктов. — Любым способом. Сделайте... что угодно. Просто прекратите это. Я буквально висел на нём, утыкаясь лбом в его плечо. Тепло его тела, которое раньше пугало меня, теперь казалось единственным спасением. Метка на моём плече под его взглядом начала не просто пульсировать — она горела так ярко, что я чувствовал её свет даже через ткань. Билл не спешил избавлять меня от мучений. Напротив, он словно наслаждался тем, как я плавлюсь в его руках, превращаясь в послушный воск. Он отстранился лишь на пару сантиметров, ровно настолько, чтобы я мог видеть его торжествующее, хищное лицо. — Ты хочешь, чтобы этот жар утих, Сосна? — его голос вибрировал прямо у меня в черепе. — Тогда скажи это. Скажи, чего ты хочешь на самом деле. И не смей лгать мне сейчас. Я прерывисто вдохнул, пытаясь сфокусировать взгляд на его золотых глазах. Мои пальцы продолжали судорожно сжимать его воротник. — Я... я хочу, чтобы ты прекратил это... — прошептал я. — Нет, — отрезал Билл, и его хватка на моей талии стала болезненно крепкой. — Скажи правду. Признай это, маленькая глупая Сосна. Скажи: «Билл, я хочу тебя». Я замер. Эти слова казались невозможными, они должны были застрять в горле, но препарат в крови и неистовая пульсация метки выжигали всякое сопротивление. Я чувствовал, как остатки моей воли рассыпаются в прах. — Скажи это, Мэйсон, — вдруг произнес он. По моей коже пробежала волна таких мощных мурашек, что я вздрогнул. Мое настоящее имя. Он никогда не называл меня так. В его устах оно прозвучало не как имя, а как команда, как подтверждение того, что он видит меня насквозь — до самой души, до самого дна моего естества. Услышать «Мэйсон» от него было всё равно что получить разряд тока. Все мои барьеры окончательно рухнули. В этот момент я был готов на всё. Если бы он приказал мне прыгнуть с крыши этого небоскреба, я бы сделал это, лишь бы он продолжал смотреть на меня так. — Билл... — я подался вперед, почти касаясь его губ своими. — Я хочу тебя. Пожалуйста... — Хороший мальчик, — выдохнул он, и в этом шепоте было столько темного удовлетворения, что у меня подкосились ноги. — Теперь ты принадлежишь мне полностью. — Теперь ты принадлежишь мне полностью, — повторил он, и его голос вибрировал в самой моей грудной клетке, резонируя с бешено бьющимся сердцем. Билл медленно отстранился ровно настолько, чтобы начать расстегивать пуговицы на своей рубашке. Его движения были расчетливыми, почти издевательски неспешными. Я смотрел на его пальцы, не в силах отвести взгляд, чувствуя, как в горле пересохло. Когда ткань разошлась, открывая его бледную, атлетичную грудь, воздух в комнате словно закончился. Он отбросил рубашку куда-то в сторону и снова придвинулся ко мне. Теперь между нами не осталось преград. Когда его обнаженная кожа соприкоснулась с моей, меня прошибло током. Его тело не было горячим, как у Робби; оно источало странный, сверхъестественный холод, который моментально впитывал мой лихорадочный жар. Билл запустил пальцы в мои волосы, заставляя меня запрокинуть голову. Его дыхание — ледяное, пахнущее хвоей и металлом — опаляло мою шею. — Чувствуешь это, Мэйсон? — прошептал он, и я содрогнулся от того, как интимно прозвучало моё имя. — Каждый твой вздох, каждая капля пота на твоей коже — теперь всё это под моим контролем. Его губы коснулись пульсирующей жилки на моей шее, и я почувствовал, как его зубы осторожно, но властно прихватили кожу. Это не было похоже на грубые ласки в клубе. Это было клеймение. Его руки скользили по моей спине, вычерчивая невидимые узоры, и там, где проходили его пальцы, жар препарата превращался в покорное, тягучее томление. Я прерывисто выдохнул, утыкаясь носом в его плечо. Мои руки сами собой потянулись к его лопаткам, кожа к коже. Это было пугающе правильно. В этом холоде я наконец-то нашел облегчение, которого так жаждал. — Пожалуйста... — сорвалось с моих губ, хотя я сам не знал, о чем прошу: о том, чтобы он остановился, или о том, чтобы никогда не отпускал.