Коммунальный блюз

Слава зашёл в комнату Мирона, и смотрел по сторонам с таким видом, будто он тут в первый раз. По факту так и было, потому что это был первый раз, когда Мирон осознанно позвал его к себе в комнату, не просто «что-то спросить», а на полноценную, если это можно было так назвать, тусовку. Слава аккуратно (ни дать ни взять, примерный гимназист) сел на край тахты. — У тебя тут… миленько, — протянул он. Мирон, раставлявший бутылки на столе, вскинул брови. — Ты же уже тут был, — протянул он. — Если я тебе сейчас начну объяснять принципиальную разницу, то ты не будешь рад, поверь мне, — заметил Слава. — Поэтому просто прими мои слова на веру и порадуйся. — Базару ноль, — Мирон протянул Славе бутылку. Тот открутил крышку, поднося горлышко к носу, вдыхая запах пива и делая первый глоток. Возможно, козел — не самое лучшее пиво, из всех, что он пробовал и уж тем более из тех, что существует, но Слава именно первый глоток ценил больше всего. Для него это была как линия, разделяющая «до» и «после». Так бывало только с пивом и вином. Крепкие напитки не подходили в частности по тому, что их надо было пить резко, они горчили, обжигали, пьянили почти сразу. А вот пиво… Мирон наблюдал за ним, поражаясь тому, как этот человек наслаждался пивом за сорок рублей. По лицу Славы казалось, что это, как минимум, живое крафтовое пиво, а как максимум, что они сейчас сидели в каком нибудь пабе, по типу Хофбройхауса*, потягивая Хофброй Дункель**, а не в Купчино, сидя в засаленной комнате, с темным козлом и чипсами вприкуску. Мирон уже давно отметил удивительную особенность Славы — вклиниваться в обстоятельства. Если вокруг все было плохо, он, как будто, исправлял картину мира на удобный ему формат, и делал вид, что так оно и должно быть. — Что? — спросил Слава, замечая его взгляд. — Ты забавный, Слава. Карелин широко улыбнулся. Это ли не признание? *- Хофбройхаус — старейшая немецкая пивная, расположенная в центре Мюнхена, рядом с площадью Мариенплац; ** — Хофброй Дункель — старейший сорт пива, темное низовое брожение. Крепость: 5,5 оборотов. Так как Слава пил темный Велкопоповецкий Козел, Мирон предположил, что Слава оценил бы Дункель. Что вряд ли, так как Козел — это пивной напиток (то есть, там есть сахар), и, несмотря на то, что он также сделал методом низового брожения, его вкус, по сравнению с Дункелем, будет менее терпким и горьким (а учитывая тот факт, что Слава пил не чешского Козла, а русского, имеет место быть более «жидкая» консистенция напитка), и также исходя из разных сортов хмеля (в случае Дункеля это геркулес, а у Козла — жатецкий хмель) послевкусия кардинально отличаются. (Спасибо, что посетили минутку пивного просвещения). *** Ваня открыл свой хугарден, делая большой глоток. Нэнси, конечно, дама презабавная, но он честно отдавал себе отчёт в том, что на трезвую голову это все воспринималось со скрипом. — Ты мне объясни, — сказал он, смотря на довольного Фаллена, потягивающего пиво (а разговоров-то было, не буду, да кто играет в такую великую игру пьяным, фу, убери это). — Каким образом Нэнси умудряется уложить в свою сумку столько вещей? — О, — засмеялся Ванечка. — Это ты ещё не играл в игры, мы до них еще дойдем, где Нэнси тащит в своей сумке набор для подводного плавания и камни. — Зачем? — уточнил он. — А вдруг война, а она без камней! Ваня покачал головой, смотря на экран, где они уже полчаса пытались выстроить камни, согласно информации на гобелене. Ванечка, засранец, знал правильный ответ, так как он проходил эту игру по меньшей мере раза три на двух уровнях сложности, но он не хотел говорить «чтобы не портить интереса». — Блядь, еще раз. «Когда луна взойдет над тобой, не бойся…» Фаллен, с видом полного удовлетворения, откинулся на стуле. Это будет долгая ночь. *** — А ты когда-нибудь думал о том, что от нас постоянно чего-то ожидают? — спросил Мирон. — Разговоры — обязательно разбор творчества Гофмана и Гейне. Треки — обязательно с двойным смыслом. Посты в интернете — непременно на что-то наводящие. — Ну так, ебать, — глубокомысленно заключил Слава. — Это не от нас ожидают, а от тебя. Ты сам состряпал из себя непризнанного гения, запал прошел, а соответствовать приходится до сих пор. — Да где это я состряпал? — возмутился Мирон. — Я просто интересуюсь этими вещами, но это же не значит, что я не могу поговорить о чем-то простом. — Ну давай, — сказал Слава. — Начинай. — Начинать, что.? — Говорить о чем-то простом. Предложи тему. Мирон нахмурился. — Блин, я не умею так генерировать эти темы. Обычно, любой разговор берется внезапно, это же логично. — Ну так и логично то, что ты сам можешь начать разговор на тему, которая тебе интересна, и это не обязательно будет тема того, как Гессе видел Германию. Мирон задумался. Слава был прав, течение разговора всегда зависело от собеседника, но ведь часто выбирая собеседника, ты подстраиваешься под его интересы, или он подстраивается под твои… — Так, ты начинаешь залупаться, — заметил Слава. — Вот твой Рудбой тупой? — Нет, он… — Мне дополнительные параметры не нужны. Просто да или нет? — Нет. — Ванька мой тоже не тупой, однако они обсуждают пересаживание лобковых волос на голову, и играют в Нэнси Дрю. Не то чтобы я веду к тому, что Нэнси Дрю для детей, вовсе нет, я больше к тому, что они просто ведут диалог, без мозгоебства. Дают себе отдохнуть, в какой-то мере. А могли бы тоже какую-нибудь хуйню обсуждать. Мирон хмыкнул. Пока что все выходило логично. — А что насчет тебя? — А я точно не тупой, я пробую кучу нового, стараюсь развиваться, но мне не в падлу поговорить о том, как мы в детстве носились и собирали буквы «Ш», чтобы придумать, хули вообще с ними делать. Или просто о вообще любой ерунде. — И почему же у меня так не получается? Слава постучал пальцем по лбу Мирона. — Ты. Слишком. Много. Думаешь. Тут спорить было сложно. Федоров и правда много думал. Очень. И сейчас, смотря на Славу, мысли продолжали свой хаотичный круговорот, который он постарался заглушить горьковатым вкусом пива. *** — В пизду! — объявил Рудбой, поднимаясь. — Мне нужен перерыв. Ванька посмеивался, смотря за тем, как несчастный пытался правильно расставить трубы в колоннах. Рудбой даже честно перерисовывал и прикидывал, но Дрюха не просто игра. Она любит осторожность и тщательное продумывание. Вообще наблюдать и лишь изредка подсказывать, оказалось весело. Рудбой, по своей вспыльчивой натуре, выходил из себя на раз-два, и так забавно матерился и грозился прекратить играть — что смотреть было одно удовольствие. Но было видно, что игра ему заходила. Пусть и по-своему. — Я больше не буду играть, — объявил Евстигнеев. Видимо, нервы были на исходе. — Игра для девочек, игра для девочек, — фыркнул Ванечка. — Ты почти у цели, дальше самое интересное. Неужели ты не хочешь раскрыть тайну поместья? — Не горю желанием, — заверил Рудбой. — Ах, вот ты как, — прищурился Ваня, а в голове (это все пиво!) уже пробивались занимательные идеи. — Давай тогда я тебя замотивирую, — он сделал еще один большой глоток, опустошая бутылку. — Пройдешь до конца, лишь с тремя моими подсказками, то я… — То ты...? — вскинул бровь Рудбой. — То я тебя поцелую, — в голове эта мысль звучала более раскованнее, а сейчас, Ваня ее произнес и сам испугался. Но отступать было некуда. Рудбой прищурился, но сел за стул. Он сам не знал, с чего бы это стало такой мотивацией, но от напряжения закололо пальцы на руках. — Погнали, что там первое, Юпитер?