(Не)время

Вот живешь, и, вроде, всё у тебя хорошо, и, вроде, ты наконец-то счастлив, любишь и любим, и кажется, что так будет всегда. Не думаешь, не гадаешь и просто наслаждаешься жизнью, а потом бах — тебя как будто окунают головой в холодную воду, и от былой жизни ничего не остается, абсолютно ничего. Все, что было важно, все, что было нужно — теперь не имеет никакого значения. Потому что счастья больше нет, и тот, которого ты так любил… его тоже почти нет. Кома — это сон или все же смерть? И ты знаешь, что шансов почти нет, но продолжаешь упорно верить. Тебе говорят, что надежды совсем не осталось, но ты не слушаешь и продолжаешь любить. Когда ты ел? Когда ты спал? Когда, вообще, что-то видел, кроме белых стен и пищащего аппарата жизнеобеспечения? Какая погода за окном? А не все ли равно? Тебе говорят, что сегодня конец, что ждать больше смысла нет. И в этот момент появляется желание кричать, дикое необузданное желание безудержно кричать, но ты понимаешь, что никто… никто тебя не услышит… Потому что кричать будет твоя душа. Громко, безудержно. А сам ты будешь стоять и не верить, ведь этого не может быть. Еще слишком рано, еще не время. Ведь не долюбил еще, не домечтал, не сделал все то, что давно хотел. Всегда будет казаться, что ещё очень рано… Вот если бы позже… Если бы попозже… Но только никак не сейчас! Его и твоя жизни теперь зависят от маленькой закорючки на больничных листах, где из всего написанного выделяется лишь одно слово: "Отключить". Если бы Арсений мог, если бы он только мог что-либо сделать, но он стоит посреди больничного коридора и смотрит, не отводя глаз от женщины в темном платье, которая вышла из палаты реанимационного отделения. Мать. Всегда жизнерадостная и улыбчивая, теперь она походила на тень. Постарела за эти полгода Маргарита Павловна, осунулась. А вчера приняла самое непростое решение за всю свою жизнь — подписала. Их взгляды пересекаются, и женщина, закусив губу, медленно подходит ближе. — Так будет лучше, Арсенюшка, нужно отпустить его, — медленно говорит женщина, и Попов молча качает головой, отрицая все ее слова. — Отпустить нужно, устал он. Да и я не могу больше, нет сил. Словно мраморный лежит. Каждый день просила его вернуться, не слышит меня, — женщина всхлипнула и прижала ладонь к губам. — Прости, на людях стараюсь не плакать. Не осуждай меня и прости. Я так тебе благодарна, ты столько для нас сделал, столько для него сделал. Не смогли мы с тобой. — Маргарита Павловна, — едва слышно шепчет Попов, и женщина берет его за руку, чуть сжимая прохладную ладонь. — Время пришло, иди попрощайся. Вчера Дима с ним был, а после — я целую ночь у него просидела, а сейчас нет никаких сил, — устало произносит Маргарита Павловна и медленно идет к лавке, стоящей у стены. Арсений сглатывает, оборачивается, наблюдая за тем, как убитая горем мать оседает на лавку и, закрыв лицо руками, беззвучно начинает рыдать. Душа кричит, а сердце рвется на куски, изнутри ломает ребра, и Арсений, судорожно вдыхая, переступает порог бокса. Полутемное помещение, писк аппаратов, которые выключат уже сегодня, и сердце перестанет биться. Антон лежит на белых простынях, и его от них почти не отличить. Опутанный проводами, невероятно исхудавший и изможденный. Спит. Арсений медленно опускается на пол и, обхватывая руками безжизненную худую ладонь, утыкается в нее лбом. — Не пущу, не позволю, — громко шепчет мужчина. — Ты слышишь, Антон? В образовавшейся тишине раздаются судорожные тихие всхлипы, переходящие в горькие рыдания. Он тоже не плакал на людях, он также держался все это время, а сейчас все кончилось. Он задыхается в собственных слезах, больше не сдерживая эмоций. Задыхается, словно на его шее затянули веревку, а из-под ног выбили стул. — Не уходи. Я так тебя люблю, ты слышишь? — всхлипывая, шепчет мужчина, целуя губами безжизненные длинные пальцы, теперь уже без единого кольца. — Шаст, а помнишь, ты так мечтал путешествовать, помнишь? — Арсений дрожит, улыбаясь сквозь слезы внезапным воспоминаниям. — Помнишь, ты хотел уехать далеко-далеко. А у меня все времени не было, — еще один всхлип, и слезы вновь катятся по небритым щекам, но темноволосый мужчина их уже не стирает. — Шаст, ты слышишь? К черту все, поехали в Великий Устюг, — Арсений плачет, кажется, больше не надеясь ни на что. Это тогда казалось, что времени нет. А оказалось, что времени нет сейчас, и уже никогда не будет. Их счастливого времени вместе. — Шаст, поехали, слышишь? — мужчина судорожно бьет ладонью об пол, выдыхает, утыкается лбом в чуть теплые пальцы и замирает. "Пик-пик-пик", — медленно, размеренно прибор отбивает ритм, и Попов, поднимая голову, столбенеет. Мутный взгляд зеленых глаз устремлен в потолок. Не может быть. Пальцы подрагивают, а пересохшие губы беззвучно открываются. — Шаст, — едва шепчет Арсений, боясь спугнуть внезапное чудо. — Шаст... Рука сама тянется к кнопке вызова врача, и Арсений давит на нее, а затем наклоняется ближе. — Тише-тише. Что, Антош, что? — Я… — парень выдыхает и делает усилие для нового вдоха. Шепчет: — Я… думал… ты… никогда… не предложишь, — слова даются ему с трудом, и это, кажется, все, на что он способен. Антон закрывает глаза вновь, но теперь Арсений чувствует его живые пальцы в своей ладони. Палата наполняется людьми в белых халатах, мужчину оттесняют в сторону, у окна плачет Маргарита Павловна, в дверях теснятся Позов и Матвиенко, а Арсений не отрывает глаз от лежащего на койке светловолосого парня, и по щеке его катится слеза. Теперь, когда появился шанс все изменить, он ни за что не упустит драгоценного времени. Ведь порой нам кажется, что времени еще будет много, но выходит так, что ничто не вечно. Что время пролетит, и мы никогда не сможем что-то вернуть, что-то исполнить. Нужно успеть всё сделать вовремя: прожить жизнь, как хотим, попросить прощения, признаться в любви, сказать некоторым людям, как они нам дороги и совершить всё то, что всегда хотели, но боялись.