4. Суббота
5 февраля 2019 г., 21:15
В руках сутенёра шуршала ткань, приготовленная для сегодняшнего представления. Маленькие, почти детские на вид, юбки довольно ярких цветов привлекали и завораживали, когда лежали в таком количестве все вместе. Девять штук.
Ирмхилд деловито, и явно раздражённо, расставила девушек в две «колонны», которую потом сама же и возглавила.
— Ein, zwei, drei, vier… (в перев. с нем. — Раз, два, три, четыре…) — хореограф начала финальный «прогон» выступления с самого начала.
Топот обуви и скрежет старой расхоженной лесенки, ведущей за кулисы, не прекращался ни на минуту. Все-таки сделать меньше чем за неделю выступление в восемь номеров, к которым добавлялись вступительная и конечная общие сцены, было весьма проблематично, но для танцовщицы такого уровня это не вызвало серьезных проблем. Лишь раздражение.
За раз показывать всех девушек было бессмысленно. В труппу вошли как новенькие девочки, «свежак», которые толком ничего не умели, еле двигались и еще изредка пытались протестовать, так и девочки «со стажем».
Компания набралась разношерстная; блондинки, брюнетки, даже была парочка рыжих. Из общей массы отобрали восемь самых симпатичных, девятым номером стояла сама Ирмхилд. Через несколько недель у зрителя должно сложиться впечатление об артистках, и, к тому же, не обойдется без любимчиков публики. Непопулярных отправят либо на приватную работу с клиентами, либо избавятся не самым гуманным, но весьма быстрым способом. Лишние рты никому не нужны.
В «почетные» ряды первых попала и Олеся — черт бы побрал эти длинные ноги и светлые волосы. По природе своей являясь весьма застенчивым и испытывающим страх выступлений человеком, белобрысая с ужасом думала о вечере субботы. Весь день перед представлением у нее тряслись колени и то и дело перехватывало дыхание. За обедом у нее серьезно тряслись руки, такое волнение невозможно было не заметить.
Сидевшая напротив Настя, которая уже несколько минут без желания и аппетита ковыряла ложкой пресную похлёбку, называемую супом, вопросительно посмотрела на руки подруги. Заметив этот взгляд, Олеся лишь опустила глаза и положила ложку. Уж лучше ничего не есть, чем расплескать все по столу. Казалось, она вот-вот заплачет. Девушка весь день то и дело поджимала губы или глубоко вздыхала. Каждая репетиция была как пытка, готовящая несчастную девушку к позору и моральной казни.
Анастасии было безумно жаль беднягу.
Здравый смысл ежедневно все громче и громче шептал думать лишь о себе, о своей шкуре. Любой реалист, желающий проснуться следующим утром, все равно в каких условиях, посоветовал бы сам себе слушать любые указания и жить как живётся, лишь бы дышать. Наплевать на всех, забыть о сострадании, о взаимопомощи, об общении и о мысли, что когда-нибудь справедливость восторжествует. Слушать и слепо повиноваться, стать куклой, безэмоциональной и совершенной в чужих руках. Но это было против русской души. Ничто не сломит желание помочь, пожалеть, поддержать, подставить под удар себя, если придется. Диагноз русских — хроническая доброта и самопожертвование. Нас как будто с детства учат помогать ближнему, кем бы он ни был.
И сейчас Асе хотелось встать на место Олеси, чтобы та перестала страдать. Хотелось ее успокоить и объяснить все таким образом, чтобы ей было легче. Но бесконечные запреты срывали любой порыв доброты, возводя собою стену между людьми. Им оставалось лишь быть со своими мыслями наедине и изредка обмениваться взглядами и жестами так, чтобы другие не замечали.Правила.
С одной стороны они есть, чтобы их нарушать. Но три трупа девушек, которых застрелили за малейшие проступки, скажут вам, что это бред. Первую расстреляли тихо. Вторую и третью у всех на глазах. Без объяснения причины, «без суда и следствия», вывели во двор и при всех спустили курки. Страх. Запуганными легче управлять. Они боятся, шарахаются от каждого лишнего движения. Боятся не то, что разговаривать на родном языке — это строго запрещено — но даже иногда не смотрят друг на друга. Каждая сама по себе. Каждая сама за себя. За неподчинение или протест — смерть. Никто не будет возиться и уговаривать склонить голову. Нет. Ты никому не интересен в этом ключе. Они не садисты, они поработители. Приставят дуло к виску и попробуй шелохнись. Что? Хочется? А жить хочется?.. Приближался час выступления. Минуты летели и, с каждым прожитым моментом, казалось, что небо вот-вот рухнет на голову и земля разверзнется, погребая в себе всю суету, творящуюся в этом «безбашенном» мире. На глаза наворачивались слезы. От безысходности.Хотя нет. Выход был — умереть.
От этого было ещё хуже. Недавно казалось, что будущее светло и радостно. А потом война, плен, зрелище чужих смертей и сломанных жизней. Обида давно сменилась смирением. Душа рвалась наружу, хотела вылететь на свободу и вздохнуть леденящий воздух полной грудью, направить взгляд в чистое голубое небо, подставить лицо под обжигающие солнечные лучи и почувствовать ногами колкость и прохладу травы. Но разум диктовал действительность. Темное, беспросветное будущее, состоящее из унижения и позора; в какой-то момент можно привыкнуть и относиться к этому легче, но разве может русская натура терпеть надругательства…***
Черт. Суббота. Осталось лишь два дня… Ну и что? Что от этого изменится? Все равно все остальные дни выброшены на ветер. Лишь тело устало сидеть на кровати или вдыхать вонючий ядовитый дым. Глаза отказываются передавать в мозг символы с постепенно стареющих страниц. Сон нарушен, как и аппетит. Кожа серая, состояние как после каторги.Хотя, почему как?
Лень и безразличие. Суббота… Суббота… Что-то было запланировано… Но что? Дьявол, голова отказывается думать. Есть всего два дня привести ее в порядок. Спичка шипит в руках. Нужно приготовить кофе. Зачем? Просто, потому что положено. Утро. Все порядочные рабочие люди пьют кофе. И нет, сегодня без коньяка. Надо убрать бутылку с янтарной жидкостью куда подальше. Только место на столе занимает. Хотя не так уж и много виски осталось… Нет. Надо убрать. Кружка. Ах да, она с позавчерашнего дня стоит грязная в раковине… Совсем плохо. Пора вытаскивать себя из этого дерьма. Вода льется на руки, неужели уже несколько дней она не касалась кожи? Вонь наверное, как от бездомного. Ногти прошли по подбородку. Щетина… Бритва лежит нетронутая с понедельника. А сегодня уже суббота… Черт, что же было запланировано на субботу…***
Работа кипела. С самого утра Януш носился по этажам, проверяя каждую спальню, в которую поведут клиентов. Небольшие комнатушки с душевыми кабинками и кроватью расположились наверху, фактически над борделем, и заняли около двух этажей по пять-семь комнат. Необходимо было проверить наличие белья, пять комплектов на каждую «рабочую» комнату; мыло решено с этого месяца выдавать внизу, на входе, при регистрации; полотенце каждому лично, жаль они не носят их с собой, или, может, за них отдельную плату брать? Проклиная все на свете, Ирмхилд, обжигаясь, накручивала горячие бигуди и планировала макияж. Она должна была блистать сегодня… В прочем, как и всегда. Надо было сходить к парикмахеру. И к стилисту. И вообще лучше было бы полностью обновить гардероб. Поехать в Берлин, на последние деньги мужа накупить платьев; скоро весна, почему бы и нет? Туфли и сумку. Нет, две сумки. И ремень. И шляпку. Соломенную, с розовой лентой. Или с голубой. Как сложно быть кокеткой, особенно, когда вокруг этого никто не ценит… Клаус — почти лысый толстячок — потягивал в этот момент дорогую янтарную жидкость из своего стакана. Он сидел в большом кожаном кресле у себя в кабинете, находящемся на втором этаже. Самая дорогая комната, где в шкафчиках хранились фальшивые документы на девочек, разрешение на ведение бизнеса подобного рода и многие другие нужные и не очень бумажки. Глаза мужчины были устремлены на небольшой бюст Фюрера, находившийся прямо перед ним на столе. Гитлер своим «орлиным» взглядом смотрел прямо на пуговицу пиджака Клауса, отчего сам хозяин приходил в дикий восторг. Он обожал Фюрера, был готов отдать всё, если того потребует сам Глава Третьего Рейха. Дело иногда доходило чуть ли не поклонения. Клаус страстно мечтал когда-нибудь воочию лицезреть предмет своего обожания. Мысли в голове почти растворились, поглощенные думами о вечере субботы. Сегодняшний куш… Новые артистки на редкость симпатичные, пожалуй, надо будет лично проследить за представлением. Наверное, этому холостяку никогда не надоест его бизнес. Да и как может наскучить общество двадцати с лишним проституток, во главе с секс-символом города, готовой отплясывать перед своим боссом, лишь бы остаться при деньгах и положении, да, к тому же, удержать на должности мужа, которого давно бы уже пристрелили на фронте, если бы не поддельные документы об инвалидности? Мало кому с его, хоть и ложным диагнозом, можно было бы так гоняться по публичному дому и в одиночку заправлять всем хозяйством. Будет превосходно, если вечер закончится без бунтов или мордобоя. Хотя, с ними может даже интереснее… Насте сегодня предстояло сидеть за кулисами и наблюдать за чужим унижением. Не самое приятное занятие, особенно если позорят ни в чем не повинных людей. Ужасно не хотелось ни сегодня, ни когда-либо ещё видеть похабные рожи фашистских солдат, со сверкающими от желания глазами и похотливыми ухмылками. Жалость и сострадание к Олесе съедали изнутри. Она ещё слишком молоденькая для такого шока, она боится, ей действительно страшно. Если девушка не превратится в столб прямо во время представления, то вечер пройдет не так уж и плохо. Хотя, он изначально обречён. Придется лишь наблюдать…***
Александр лениво вошел в комнату. Кинув взгляд, он обнаружил серый халат на спинке стула. «Эти лохмотья и суббота как-то связаны…» — протянул про себя Карстенберг и потер переносицу. Не самая мягкая ткань легла на мужские плечи. Александр завязал пояс, поправил рукава, скрестил руки на груди и стал недовольно пялиться на груду книжек на полу. Суббота. Суббота. Черт. Голова пуста как предыдущие две бутылки спиртного. Хоть бы что-нибудь напомнило о планах. «А, может и не было никаких планов?» — усмехнулся Карстенберг и, уже расцепив руки и направившись к выходу из комнаты, довольно протянул кулаки в карманы… Подозрительный хруст. Что могло быть в кармане… Дьявол! «Планы» выстрелили в голову и заставили искать глазами часы. Зараза! Оставалось не так много времени. Оставив голубой талон на кухонном столе, Александр отправился в ванную приводить себя в порядок. Бодрящий душ хоть и немного, но привел молодого человека в чувства. Необходимо было смыть остатки отпуска. Бритва еле-еле скользила по намыленной щеке, дважды или трижды чуть не оставив порез. Сырые темные волосы на голове торчком стояли над бледным лицом. Карстенберг поднял бровь, увидя такую странную картину в запотевшем старом зеркале; он попытался пригладить пряди расчёской, но все попытки оказались тщетными. Хорошо, что где-то в тумбе завалялась старая помада для укладки. Открыв шкаф, Карстенберг вывалил оттуда груду помятой одежды, а из оставшейся висеть на вешалках выбрал самую приличную на вид. Синяя рубашка, которую Александр помнит ещё со школы, и темные штаны. Носки дело не такое важное — они, к счастью, все одинаковые. По-детски, на цыпочках, Карстенберг прокрался к соседкой двери этажом выше и тихо-тихо, дабы громко не шуршать, развернул свежую газету в поисках раздела «Wetter» (в перев. с нем. — «Погода»). Найдя желаемое, Александр улыбнулся, увидя, что дождя или снегопада не будет ещё неделю. Правда, вечером прохладно, сеанс не ранний. Услышав за дверью какой-то звук, Карстенберг свернул газетёнку, как она изначально лежала, и рванул обратно к себе. «Двадцать семь лет — ребенок как ребенок» — усмехнулся про себя мужчина, защелкивая дверной замок.***
Последние бигуди были сняты, а губы накрашены одинаковым алым оттенком. Было трудно улыбаться. Очень трудно. Ведь буквально через несколько минут начнется шоу, которое унесет с собой приличную по размеру часть человеческого достоинства этих девушек. Каково было девочкам наверху, в приватных комнатах, даже знать не хотелось. Всё это было настолько противно и мерзко, что хотелось думать лишь о быстротечности времени и конце всей этой пропитанной пошлостью вакханалии. Пока Януш как мог настраивал музыкальное сопровождение в виде граммофона и нескольких пластинок, а Ирмхилд носилась раздраженная за кулисами, потарапливая артисток, Клаус занял свое любимое место в одном из темных углов, откуда сцена была видна независимо от количества народа. Всё же желание поглазеть на шоу было сильнее желания выпить, поэтому толстяк таки выбрался из кабинета, и сейчас, с некой ухмылкой, наблюдал за суетой, творившейся на всём первом этаже. Розова сидела в зале на лавке, предназначенной для посетителей, и пустым взглядом смотрела на серый подиум, где и должно было свершиться действо. В голове творился хаос из мыслей, а колени потрясывало, как от озноба.Сегодня она в запасе.
Если одна из девочек потеряет сознание или сделает иную глупость, ей придется нацепить на себя улыбку и выйти на сцену вместо бедолаги. А может и не придется. С ней были еще две девушки, готовые в любой момент потерять собственную гордость под прицелом пистолета и чужих похотливых взглядов. Настя мяла и пыталась разогреть внезапно заледеневшие пальцы — такие тонкие и бледные. — Брысь отсюда! — рявкнул Януш, отчего Розова вскочила и полетела за кулисы, как ошпаренная, даже не сразу осознав, что произошло.***
Спотыкаясь о камешки на дороге, слабо освещенной уличными фонарями, Карстенберг несся, сжимая в кармане голубой талон. Когда он добежал до кирпичного здания, находившегося где-то за несколько кварталов от его квартирки, Александр увидел небольшую очередь гогочущих между собой, громко смеющихся солдат, которые уже ждали заветного часа собственного темного торжества. На входе уже минут пять как хлопотал Януш, разбираясь с документацией, попутно выкрикивая некоторые фамилии. Сначала было решено пропустить приватников, которые в ближайшее время должны были разбрестись по этажам и занять свои комнаты, которые сейчас и записывал сутенер. — А можно брюнетку? — выкрикнул наглый фриц, у которого не хватало пары-тройки зубов в пожелтевших рядах. Серая военная форма была в нескольких местах потерта, а кожанные солдатские сапоги изношены чуть ли не до дыр. — Еще чего? На всех красоток не хватит! — выкрикнул другой. — А этому красотку не обязательно! Сам не красавец. — расхохотался третий, за что получил кулаком в нос. Завязалась драка. Первый исподтишка лупил третьего, а второй пытался разнять этих двоих или хотя бы оттянуть их в сторону от остальных. Костлявый кулак то и дело встречался с впалым животом нахала, отчего тот через некоторое время перестал смеяться и лишь тихо кряхтел, пытаясь сбросить с себя обидчивого сослуживца. — Талоны хоть свои отдайте! — раздалось из толпы, после чего в источник звука полетел какой-то камень, найденный вторым в потемках. Толпа расхохоталась, теряя интерес к происходящему. Януш же с нескрываемым отвращением несколько секунд понаблюдал за дерущимися, а затем, напустив на лицо абсолютное спокойствие, тихо сказал: — Вы передадите им, как вам понравилось? Ибо эта троица сегодня отправится куда угодно, только не в наше честное заведение. — фыркнул поляк, перелистывая страницу, с довольной усмешкой слушая восторг из толпы. Александр же с неким сочувствием смотрел на этот инцидент. Война делает из людей некультурных свиней. Проводя в месяцы в окопах, люди теряют свою социальную сущность, становятся сродни животным — эгоистичными и агрессивными тварями, созданными Всевышним на пример духовного падения и для порицания обществом. А чем он был сейчас лучше? Стоит здесь, среди убийц и похотливых кретинов, ожидая своей очереди. За самого себя противно. Но он сказал Эрвину, что отвлечется. — Койш! Эрвин Койш! — голос поляка вырвал Сандро из размышлений. Он что, последний? — Да? Здесь. Прошу прощения. — с несвойственной солдатам вежливостью пролепетал Карстенберг и быстро, чуть хромающей походкой, подошел ближе ко входу. Януш бросил на него оценивающий взгляд. Что-то насторожило его в этом молодом человеке; не было той испорченности, которой сочились предыдущие посетители. Карстенберг показался ему зашуганным мальчишкой, слишком серьезным и волнующимся, как студент, который пришел на экзамен. — Прихрамываешь, Койш. — хитро глянул на Сандро поляк. — Никак боевая рана. — Карстенберг даже немного поёжился от ястребиного взгляда сутенера. — Пуля. Поэтому в городе сейчас. — выпалил Александр, дернув плечом. Уж не ожидал он расспросов. Надо было вовремя слиться с толпой. Поляк хмыкнул. Хромота и быстрая речь явно спасли парня от скандала. — Проходи, Койш… — Януш прищурил один глаз, выдергивая из рук молодого человека голубую бумажку. — Волнуешься, впервые в подобном месте? — с лица сутенера все не могла сойти странная ухмылка. Сандро даже бровями дернул на подобный вопрос. — Отчего же. Был. — выпалил инженер.Когда это он научился так спокойно врать?
Карстенберг проскользнул в дверной проем, после чего поляк осмотрелся и, закрыв дверь изнутри, направился наверх, проводить проверку приватных комнат и, дабы удостовериться, что всем нашлось все необходимое.
